* Кобо Абэ * (псевдоним; настоящее имя Кимифуса; род. в 1924 г.). В 1948 г. окончил медицинский факультет Токийского университета. Литературная

известность пришла к нему после опубликования повести "Стена" (1951),

удостоенной одной из высших литературных премий Японии - имени

Акутагавы. Романы "Женщина в песках" (1962), "Чужое лицо" (1964), пьесы

"Мужчина, превратившийся в палку" (1957), "Призрак" (1958) упрочили

место Кобо Абэ в современной японской литературе. Оригинальность стиля,

в котором реализм сочетается со свободным полетом фантазии, и глубина

философских размышлений над современной японской действительностью -

отличительные черты творчества Кобо Абэ. Многие произведения писателя

переведены на русский язык, в том числе научно-фантастическая повесть

"Четвертый ледниковый период", романы "Женщина в песках", "Чужое лицо",

пьеса "Призрак" и другие.


* Томодзи Абэ *(род. в 1903 г.). Видный писатель и литературный критик. В 1927 году окончил английское отделение Токийского университета. Начал

писать еще в студенческие годы; и в 1925 г. напечатал рассказ

"Привидение". Первое значительной произведение-роман "Зимнее убежище"

(1936), отразивший душевное смятение японской интеллигенции перед

усиливающейся милитаризацией страны. Столкновение либерально настроенной

интеллигенции с наступлением фашизма - главная тема романа "Вьюга"

(1938). После войны Томодзи Абэ принимает активное участие в движении за

создание демократической литературы в Японии. Советскому читателю

известен переведенный на русский язык роман "Белый обелиск" (1959),

остро ставящий проблему об ответственности интеллигенции перед

подрастающим поколением в условиях возрождения японского милитаризма.

Томодзи Абэ -представитель так называемого "интеллектуального романа".


* Дзюнноскэ Ёсиюки * (род. в 1924 г.) принадлежит к послевоенному поколению японских писателей. Учился на английском отделении Токийского

университета. В 1954 г. за рассказ "Ливень" был удостоен премии имени

Акутагавы. Основная тема большинства произведений Дзюнноскэ Ёсиюки -

внутренний мир "падшей" женщины. Таковы повести "Праздник во тьме"

(1961), "Растение на песках" (1964) и др. Рассказ "Неожиданное
происшествие" отмечен литературной премией издательства "Синтёся".


* Тацудзо Исикава *(род. в 1905 г.) Литературную деятельность начал еще до войны. В 1935-1938 гг. выступил с трилогией "Обездоленные", "Южное
море", "Безмолвный народ", повествующей о судьбах японских переселенцев

в Бразилии. Обращение к большим социальным проблемам, многогранный охват

действительности, реалистический стиль - основные черты творчества

Тацудзо Исикавы. Был военным корреспондентом во время национально-

освободительной войны китайского народа против японского империализма

(1937-1945 гг.). В романе "Живые солдаты" (1938) показал зверства

японской военщины в Китае, за что был ^ привлечен к суду. Наиболее

известны романы, написанные после войны: "Не без надежды" (1947) -о

нравственном разложении в послевоенной Японии; "Тростник под ветром"

(1951) - о судьбах японской интеллигенции в годы разгула милитаризма и в

послевоенный период; "Стена человеческая" (1959) -большой социальный

роман о воспитании чувств послевоенного поколения. На русский язык

переведены романы "Тростник под ветром", "Стена человеческая".


* Ясунари Кавабата * (1899-1972 гг.) -один из крупнейших современных писателей Японии. Окончил отделение японской филологии Токийского

университета. В начале 20-х годов примыкал к модернистской группе

неосенсуалистов, но стоял среди них особняком. Творчество Ясунари

Кавабаты неразрывно связано с традициями многовековой японской культуры,

b нем отражено неповторимое своеобразие национального видения мира.

Первое значительное произведение - "Танцовщица из Идзу" (1925) -

лирический рассказ о юношеских переживаниях. Повесть "Снежная страна"

(1937), в поэтических тонах рисующая мир людей и природы, признана в японской критике шедевром современной лирической прозы. Послевоенное

творчество Ясунари Кавабаты по-прежнему связано с национальными

культурными традициями. Наиболее известные произведения: " Тысячекрылый
журавль" (1952). "Голос гор" (1954), "Старая столица" (1961) -

отличаются внутренним лиризмом, искони присущим японской классике. В

4968 г. Ясунари Кавабата становится лауреатом Нобелевской премии. Премия

присуждена ему "за писательское мастерство, которое с большой силой
выражает суть японского образа мышления". Произведения Ясунари Кавабаты

переведены на многие языки мира. На русском языке опубликованы довести

"Снежная страна", "Тысячекрылый журавль" и рассказы (см. однотомник в

серии "Мастера современной прозы", М., изд. "Прогресс", 1971).


* Такэси Кайко *(род. в 1930 г.) - писатель послевоенного поколения. В 1953 г. окончил юридический факультет Осакского университета. В

литературу он пришел с рассказами "Гиганты и игрушки" (1957) и "Голый
король" (1957); последний удостоен премии имени Акутагавы. Тема

отчуждения современного человека в собственническом мире занимает

главное место в творчестве Такэси Кайко. Таковы романы "Японская трех
грошовая опера" (1959) и "Потомки Робинзона" (1960), "Горькое похмелье"

- Такэси Кайко постоянно волнуют социальные проблемы Японии" а также
международные события наших дней. Он был одним из первых японских
писателей, отправившихся во Вьетнам, чтобы информировать народ Японии о
подлинном смысле грязной войны в Индокитае. В 1965 .г., когда буржуазный
критик Цунэарп Фукуда опубликовал статью "Нельзя изолировать Америку",
направленную в защиту американской агрессии во Вьетнаме, Такэси Кайко
выступил с горячим протестом против преступной войны. Рассказ "Награда

солдату" написан на основе собственных наблюдений в Южном Вьетнаме. На
русский язык переведены роман "Японская трехгрошовая опера", рассказы
"Голый король", "Гиганты и игрушки" и др.
* Морио Кита *(род. в 1927 г.) -видный писатель послевоенного поколения. Получил высшее медицинское образование. ~В 1960 г. напечатал рассказ "В

ночной мгле", действие которого развертывается в одной из
психиатрических больниц в Германии во время второй мировой войны. За это
антивоенное произведение Морио Кита удостоен премии имени Акутагавы.
Известен как автор эпического романа "Семья Нирэ" (1964). Многотомная
семейная хроника развертывается на фоне богатой историческими событиями
действительности Японии со времен незавершенной буржуазной революции
Мэйдзи (1868). На русский язык переведен рассказ "Головастик",
направленный против японской военщины.
* Сэй Кубота * (род. в 1921 г.) - представитель демократического
направления современной японской Литературы. Прошел тяжелую жизненную
школу: был моряком, профсоюзным деятелем. Печататься начал в первой
половине 50-х годов. Автор романов о рабочем классе Японии - "На острове

Доракку" (1958), "Море и подъемный кран" (1961) и другие. Сэй Кубота-
один из руководящих деятелей Союза демократической литературы Японии,
образованного в 1965 г.
* Санэацу Мусянокодзи * (род. в 1885 г.) -представитель старшего поколения японских писателей. Известен как прозаик, драматург и поэт.
Родился в дворянской семье. Учился на факультете социологии Токийского
университета. На формирование мировоззрения Санэацу Мусянокодзи глубокое
воздействие оказывал Л. Н. Толстой. Гуманизм русского писателя, его
jphrhj` господствующего класса, к которому он принадлежал по рождению,
находили живой отклик у Мусянокодзи. Был одним из основателей группы
"Сиракаба" ("Белая береза") - гуманистического направления японской
литературы 20-х годов. Протест против войны, защита человечности -
главные темы его творчества: пьеса "Да здравствует Человек" (1922),
роман "Учитель истины" (1950). Санэацу Мусянокодзи - член Японской
академии искусств.
* Тацуо Нагаи *(род. в 1904 г.) - писатель старшего поколения, "Рассказ печатника", опубликованный в 1920 г., получил одобрение у известного
писателя Хироси Кикути. После войны написал несколько романов, в том
числе "Снова дует ветер" (1951), "Четырехугольное яйцо" (1954) и другие,
но талант писателя в основном проявился в жанре новеллы. С доброй, а
порой горькой улыбкой изображает писатель различные стороны жизни
горожан. Рассказ "Утренний туман" (1949) - о старом учителе, о его
одиночестве в послевоенной Японии - удостоен премии Ёкомицу. Японская
критика, сравнивая новеллы Тацуо Нагаи с традиционной формой
национальной поэзии, называет их "хокку в прозе".
* Синъитиро Накамура * (род. в 1918 г.) - прозаик, поэт, критик и
исследователь французской литературы. В 1941 г. окончил французское
отделение Токийского университета. Начал печататься в 40-х годах. С
опубликованием романа "Под тенью смерти" в 1947 г. Синъитиро Накамура
занял видное место среди писателей послевоенного поколения. Используя
прием "потока сознания", Накамура показал в этом романе становление
личности замкнутого в себе юноши. Влиянием Пруста и Фрейда отмечены его
"экспериментальные романы" - "Бог любви и бог смерти" (1950), "Конец

длинного путешествия" (1952), "Женщины" (1970) и др, Творчество
Синъитиро Накамуры хотя и находится под влиянием модернизма, однако не
замыкается в узкой сфере психоанализа, а нередко поднимает актуальные
проблемы современности.
* Минако Оба * (род. в 1930 г.) - современная японская писательница. С
1959 г. живет на Аляске, где работает ее муж. Начала печататься в 60-х
годах. Североамериканская тема занимает важное место в ее творчестве.
Рассказ "Три краба" вызвал большой отклик японской критики. Писательница
стала лауреатом премии имени Акутагавы за 1968 г.
* Сёхэй Оока *(род. в 1909 г.). Окончил в 1932 г. французское отделение Киотоского университета. Его перу принадлежит ряд исследований о
творчестве Стендаля. В 1944 г. был мобилизован в действующую армию на
Филиппинах. Был в плену. На основе собственного жизненного опыта в годы
войны Оока написал свое первое художественное произведение "Записки

пленного" (1948), принесшее ему литературную известность. В романс
"Полевые огни" (1951) показано внутреннее раздвоение японского солдата,
оказавшегося в конце войны перед лицом голодной смерти. Увлечение Ооки
творчеством Стендаля оставило глубокий след в его произведениях, для
которых характерны четкость композиции и глубина психологического
анализа.
* Тацухиро Осиро *(род. в 1925 г.) -уроженец острова Окинава. В 1967 г. за рассказ "Приглашение на коктейль" получил премию имени Акутагавы.
Впервые за тридцативосьмилетнее существование этой высшей литературной
награды Японии ее лауреатом стал окинавец. "Я намерен и впредь писать

только об Окинаве, - говорил Осиро. - Ничто не волнует меня так, как

утрата родины и страдания моих соотечественников".
* Кэндзабуро Оэ *(род. в 1935 г.) -представитель послевоенного поколения onmqjhu писателей. В 1959 г. окончил французское отделение Токийского
университета. В 1958 г. за рассказ "Вскормление" получил премию имени
Акутагавы. Многочисленные произведения Кэндзабуро Оэ, обратившие на себя
внимание критики, поднимают проблему отчуждения современной японской
молодежи. В романах "Наше время" (1959), "Семнадцатилетние" (1961),
"Опоздавшая молодежь" (1;962) писатель стремится дать портрет молодого
поколения послевоенной Японии. Большое место в творчестве Кэндзабуро Оэ
занимает тема Хиросимы. Роман "Индивидуальный опыт" (1964) и
"Хиросимские записки" (1966), получившие положительный отклик японской
критики, явились выражением гуманистического протеста против угрозы
новой ядерной катастрофы.
* Айко Сато * (род. в 1923 г.) пришла в большую литературу во второй половине 60-х годов. В 1969 г. за рассказ "Банкротство" (японское
название - "Битва окончена и солнце зашло...") до того времени мало кому
известная Сато удостоена одной из первых литературных премий года -
премии Наоки. Рассказ автобиографичен: муж писательницы возглавлял
небольшую акционерную компанию, которая впоследствии обанкротилась... В
творчестве Айко Сато ощутимо проступают элементы "ракуго" - жанра
комического рассказа, распространенного в японской литературе XVII-XVIII
вв. В последние годы писательница обращается и к крупному жанру - в 1970
г. вышел в свет роман "Капитанша Кано".
* Мицуко Такахаси * (род. в 1928 г.). В 1965 г. за рассказ "Сезон бабочек" Мицуко Такахаси была удостоена литературной премии журнала
"Бунгаккай" ("Литературный мир"), присуждаемой новым, начинающим
писателям. В этом рассказе-аллегории слышится протест японских женщин,
стремящихся освободиться из семейной кабалы, сковывающей человеческую
личность.
* Коитиро Уно * (род. в 1934 г.) принадлежит к наиболее молодому поколению японских писателей. В 1959 г. окончил литературный факультет
Токийского университета. Литературная известность пришла к нему в начале
60-х годов, когда за рассказ "Бог Китов" (1961) он был удостоен премии
имени Акутагавы.
* Ситиро Фукадзава *(род. в 1914 г.). Начал печататься с середины 50-х годов. За рассказ "Жертвоприношение богу Нараяма" (1956), в котором
автор с большим мастерством воспроизводит суровые обычаи одного из
северных японских островов: старики, не желая быть лишними ртами в
семье, кончают с собой, - удостоен премии журнала "Тюо корон". В 1960 г.
вышла нашумевшая новелла "Необыкновенный сон" - аллегорический рассказ о
казни японского императора восставшим народом в Токио. Ультраправые
угрожали писателю расправой, и он вынужден был скрываться. Творчеству
Ситиро Фукадзавы характерен интерес к жизни простых людей, к их думам и
чаяниям.
* Сюсаку Эндо * (род. в 1923 г.). Окончил французское отделение университета Кэйо в 1949 г., учился и во Франции. Французские
впечатления присутствуют во многих произведениях писателя. В 1955 г. его
рассказ "Белый человек", повествующий об истерзанной Франции под гнетом
фашистской оккупации, удостоен премии имени Акутагавы. Сюсаку Эндо уже
знаком советскому читателю своими повестями "Море и яд", "Супружеская

жизнь", "Женщина, которую я бросил". В этих произведениях писатель

выступает против войны, показывает уродливые стороны буржуазной

действительности. Сюсаку Эндо - участник Ташкентской конференции

писателей стран Азии и Африки в 1958 г.


[ К. Рехо ]

1. Т. е. когда он достиг совершеннолетия: в те времена мальчик, которому исполнилось двенадцать лет, уже считался взрослым, в ознаменование чего над ним совершался особый обряд, так сказать, "конфирмации", заключавшийся в особом ритуальном обрезании волос, носимых до сего времени длинными, в изготовлении из них прически, на которую и надевался первый мужской головной убор - убор взрослого мужчины.

2. Приведенное стихотворение настолько сложно по своему содержанию, что требует обстоятельных объяснений, тем более, что даже японская толковательная литература далеко не единодушна в раскрытии истинного его смысла, особенно в отношении отдельных слов. Прежде всего необходимо иметь в виду, что в ту эпоху, когда текстильная техника носила еще вполне кустарный характер, окраска тканей и наведение узоров на них производились ручным способом и довольно примитивным: на гладкий камень накладывались различные травы и цветы, поверх их расстилался холст, который имели в виду окрасить, а затем по нем проводили гладким камешком, так сказать, натирая его. Сок находящихся под холстом растений впитывался при этом материей, и на ней выступали и окраска, и узоры. Так и была изготовлена та ткань, из которой была сшита одежда кавалера. При этом эта ткань носила специальное название: "ткань Синобу", что может означать как и то, что узоры и окраска ее были наведены посредством особой травы, именуемой Синобу, так и то, что такие именно ткани выделывались в местности Синобу, поставлявшей их в виде дани императорскому двору. Особенностью же этих тканей было то, что они отличались чрезвычайно путаным узором, прихотливыми переливами оттенков - в целом лиловатого цвета. Это последнее обстоятельство дает возможность автору поставить в связь два образа стихотворения - свою одежду лиловатого цвета и упоминаемые фиалки. В результате получается следующий смысл: "О ты, моя одежда,- лиловая с узорами; свой цвет ты несомненно получила вот от этих фиалок, растущих на равнине Касуга. И хотя узор твой и от них идет, но в своей спутанности и смятенности он таков же, как и у ткани Синобу". Это первый смысл, переданный и в переводе. Но необходимо помнить, что образ "молодых фиалок" с равнины Касуга есть не что иное, как иносказательное обозначение "двух молодых девушек, живущих в Касуга", в то время как слово "Синобу" означает и понятие "любовного томления", томительной страсти. Отсюда новый смысл стихотворения: "Мое платье не знает пределов смятенности своих узоров и цветов,- хоть и окрашено оно фиалками с равнины Касуга, а может быть даже именно поэтому. Так и сердце мое не знает пределов любовному томлению, вызванному все теми же фиалками с равнины Касуга, т. е. вами, молодые девушки".

3. Превосходила сердцем - в смысле: была очень искусна в делах любви, с утонченными чувствами и умением усложнять и углублять любовные переживания в хэйанском духе.

4. Т. е., по всей вероятности, почувствовал, что она не верна ему, от чего и впал в унылые размышления.

5. Весенний дождь - унылый и долгий; так же тянутся и так же нерадостны и мысли кавалера о любви к нему дамы.

6. Для понимания этого эпизода необходимо иметь в виду два обстоятельства: связь между образом "пучок морской травы" и образом стихотворения основана на игре слов: "морская трава" и "подстилка" звучат по-японски одинаково; во-вторых, упоминание о рукавах, как о таких подстилках, объясняется обычаем тех времен: в часы любовного ложа, сняв одежды, подстилать их под себя.

7. Т. е. отправился в путешествие по восточным провинциям острова Хонсю (главный остров Японского архипелага).

8. Название двух провинций в центральной части Хонсю.

9. Этот подвижник, надо думать, был жителем столицы и принадлежал раньше к тому же кругу, что и герои "Исэ". В те времена бывали случаи удаления в отшельничество с целью предаваться духовному и магическому деянию.

10. "Птица столицы" - миякодори,- так именовали на Востоке этих птиц.

11. Фудзивара - знатнейшая фамилия той эпохи, представляющая древнейшую родовую аристократию страны.

12. Согласно обычному толкованию этого эпизода, кавалер этот успел в провинции Мусаси обзавестись новой любовью, но, не придавая ей значения, продолжал хранить память об оставшейся в Киото возлюбленной. Своими словами он хочет сказать: "Сознаться в измене тебе - мне стыдно; ничего тебе не говорить - как-то неприятно: ведь мы привыкли все говорить друг другу".

13. На конверте следовало бы обозначить, от кого посылается письмо и откуда; он же ставит вместо всего этого слова "стремена Мусаси", имея в виду при этом двойную цель: указать на свое местопребывание - провинцию Мусаси, называя тот предмет, изделием которого эта провинция славилась и который она будто бы поставляла в виде дани императорскому двору; с другой же стороны, намекнуть на то, что, несмотря на свою измену, он продолжает в сущности быть ей преданным и верным и что она может в этом отношении так же спокойно полагаться на него, как спокойно доверяет себя всадник искусно изготовленным стременам Мусаси.

14. Слова "Мусаси стремена" здесь никакого особенного значения для смысла стихотворения не имеют. Кавалер лишь вновь повторяет тот образ, на котором были основаны и его приписка на конверте, и стихи дамы.

15. Русскому читателю был бы несомненно более понятен образ "парой голубков", но, к сожалению, "голубками" не исчерпываются возможности сравнения двух любовников: японцам для этой цели служит образ двух червячков - самца и самки, обитающих в одном и том же шелковичном коконе. Два нежных тельца среди шелковистой оболочки, прильнувших друг к другу,- образ, пожалуй, не без основания взятый для подобного сравнения.

16. Вряд ли можно принимать всерьез это замечание автора: стихи уже не так плохи с японской точки зрения, хоть и принадлежат они деревенской красотке; к тому же и последующее ее стихотворение - так напоминающее по мотиву и характеру провансальскую "alba" - несомненно очень красиво и уместно.

17. Наоборот, стихотворение героя этого приключения значительно уступает стихам дамы. Смысл его определенно иронический: "Так же, как невозможно превращение той сосны в человека, немыслимо, чтобы и я хоть на мгновение помыслил о тягости разлуки с тобой и почувствовал желание взять тебя с собой".

18. Автор, по всему видно, пристрастен к герою. Не может быть, чтоб дама - автор двух искусных стихотворений - не поняла смысла чужих стихов. Замечание это - все то же стремление выставить даму в смешном виде.

19. "Сердца тайны ее" - т. е. дамы, выступающей в стихотворении в образе "Горы Любовных мечтаний".

20. Японские критики неизменно сопоставляют этот эпизод с предыдущим, указывая, что автор искусно хочет показать два типа женщины: обе, по-видимому, равные по положению, обе живут в глухой провинции, но одна - героиня предыдущего рассказа - будто бы чрезвычайно недалека, другая же - образец ума и чуткости. Она будто бы прекрасно сознавала, что отвечать столичному кавалеру бесцельно: еще, пожалуй, дождешься от него в конце концов стихотворения вроде: "если б сосна в Анэва" или в этом роде,- и предпочла молчать.
21. Согласно обычаю того времени, муж в подобных случаях обязан был одарить уходящую жену всем необходимым для ее будущей жизни в монастыре.

22. Т. е. к выражению своей радости и благодарности добавил следующее стихотворение.

23. Крылатая небесная одежда - образ отчасти мифологии, отчасти поэзии. Арицунэ так говорит об одеждах, присланных ему другом, ввиду того, что эти одежды были сделаны лично для последнего. "Преподнесли" - говорится о мастерах, преподнесших ему одежды по заказу друга.

24. Кавалер хочет этими стихами отвести от себя упрек в "ненадежности", сделанный ему только что другом, и перенести его на этого последнего: "Сегодня ты еще меня встречаешь с дружеской любовью, но завтра: как эти вишни завтра, вероятно, осыплются, так же, может быть,- кто знает - завтра изменилось бы и твое отношение ко мне.. Были бы кое какие следы, остатки прежних чувств и отношений, но разве можно принять их за настоящую дружбу?"

25. Кавалер намекает на одежды разного цвета, надевавшиеся в те времена женщинами одна поверх другой. Их цвета можно усмотреть из открытых, широких рукавов, у отверстия которых все эти одежды располагаются различной длины каймами. "Алость и блеск" в первом стихотворении означают любовную страсть, пылкостью которой, как то известно даме, славился кавалер, "белый снег" - там же - его холодность в данном случае, т. е. по отношению к ней. Во втором стихотворении кавалер, делая вид, что он ничего не понял, парирует вызов дамы изящными, но ничего не говорящими образами.

26. Последнее замечание разъясняет смысл намеков, содержащихся в стихотворениях. Облака, согласно поэтическому представлению, пребывают на вершинах гор, являющихся их, так сказать, убежищем и опорой, и, только лишенные этой опоры, они мчатся по небу. Так и он лишь потому скитается и не возвращается к ней, что она уж не может быть для него верным оплотом любви: у нее есть уже другие друзья сердца.

27. Дама в своем стихотворении дает совершенно противоположное толкование символу, посланному ей с дороги кавалером, и его словам о нем: тот хотел сказать, что страсть его всегда алеет ярким цветом, как этот клен, несмотря на все неблагоприятные обстоятельства - весеннее время, неурочное для покраснения листвы дерев,- т. е. несмотря на необходимость разлуки, она же берет образ той же ветки уже в связи с осенью: красный клен - символ осени, угасающей любви.

28. Свобода взаимного общения, допускаемая в детском возрасте, с переходом на положение совершеннолетних уже подвергается значительным ограничениям. И ему, и ей уже было неудобно встречаться так, как они это делали, когда были товарищами по детским играм.

29. Т. е. родители перестали сопротивляться их союзу, и они стали мужем и женой.

30. Комментаторская традиция уверяет, что кавалер, принужденный теперь заботиться о средствах к существованию, завел нечто вроде торгового дела, для чего и стал ездить в указанное место и там подолгу оставаться.

31. Т. е. в прическе, достойной только служанок. Дамы того времени носили волосы распущенными по плечам с пробором посредине.

32. Гора по направлению из Коти в Киото, местожительство кавалера.

33. Услужливый японский комментатор, преисполненный, по-видимому, наилучших намерений, указывает, что по обычаю и законам того времени женщина, муж которой в течение именно трех лет не подавал о себе вестей, имела право выйти вторично замуж; это находилось в связи с невозможностью в те времена для женщин самостоятельного существования.

34. Смысл этого стихотворения обычно толкуют так: "Луков всяких видов, сортов очень много; каждый из них имеет свои достоинства. Так и мужчины: их тоже может быть несколько. Жила со мною, теперь живи с другим. Все в порядке вещей,- желаю тебе счастья". Таков наружный смысл стихов; внутренний же заключает в себе упрек за непостоянство и вероломство, и упоминание о луках имеет другое значение: "Знай, как луков много, так много бывает и причин; и если я тебе не писал и к тебе не возвращался, значит не мог я, были на то причины".

35. Как края лука, при натягивании его, сходятся друг с другом, так и мы сойдемся вновь или нет, но только... и т. д.

36. Стихотворение, построенное на непереводимой игре слов: слово мирумэ - "морская трава" из тех пород, которые употребляются в пищу и которые поэтому собираются рыбаками,- в то же время может означать "свидание"; и тогда слова далее означают: "Разве тебе не известно, что добиться свидания со мной, чего ты так желаешь, тебе не удастся? Чего ж ты понапрасну стараешься?"

37. "В рукаве волненье", "рукав увлажнен" - обычные образы слез, отираемых рукавом. "Корабль китайский" - судно китайского типа, т. е. большое и приспособленное для больших плаваний в противоположность примитивным в то время судам японской конструкции. Стихотворением своим кавалер хочет сказать, как тронут он был сочувствием друга к его горю и какие слезы - отчасти благодарности, отчасти скорби - при воспоминании о своей неудаче он пролил.

38. Кавалер говорит здесь о водоеме по сходству умывальной лоханки с теми водоемами, которые устраивались средь межей на полях.

39. Стихотворение, основанное на игре слов: катами - "трудность" может означать также и "решето". Вода в этом последнем, разумеется, держаться не может. Кавалер хочет сказать, что, когда он с нею заключал любовный союз, они ведь условились, что их любовь будет неизменной и всегда при них... а тут она вдруг ушла вся, как вода в решете.

40. Место без комментариев непонятное. Считают, что дама, по-видимому, покинутая кавалером, хотела своими словами сказать: "Хорошо, хорошо! Ты бросил меня,- но я мстить тебе не буду; я буду лишь ждать, как ты неминуемо попадешь в беду с твоим вероломством и погибнешь, как погибает листва у растений от инея и мороза".


41. Конец этой фразы подразумевается: "Но только ответа стихотворного ему, как то следовало бы, не послала".

42. Смысл стихотворения заключается в том, что он хочет сказать ей образом "бесконечной лианы", как бесконечна его любовь к ней и как ему - в противоположность ей - и в голову не приходит мысль о разлуке, о разрыве.

43. Намек на буддийское верование о продолжении жизни после физической смерти.

44. Надо полагать, что героиня этого эпизода была чем-то вроде служанки в доме юноши; отсюда и предыдущее замечание: влюбился в женщину, дурного ничего собой не представляющую, т. е. ничего особого в ней не было, но и дурного - как можно было бы ожидать у женщин "низших сословий" - также не замечалось.

45. Т. е. слугам, которые отводили ее на новое местожительство и теперь возвращались обратно.

46. Специальное указание на время сделано с той целью, чтобы оттенить заботливость дамы: наступал новый год - один из главнейших праздников в Японии, и ей хотелось облачиться с мужем в этот день во все чистое.

47. Такое отчаяние, надо полагать, вызывалось отсутствием смены одежды: сколько-нибудь хорошее платье у нее было одно.

48. Т. е. то, что в сущности той не годилось; но он, не вдаваясь в это, схватил, что попало под руку, желая скорей ее утешить. Одежда эта была, надо думать, лиловатого цвета, отчего зависит образ фиалки в последующем стихотворении.

49. Т. е. "в сильной любви к жене своей я не делаю различия между ней и ее родными".

50. Замечание это, по всей вероятности, вставка позднейшего комментатора. В нем приведенное выше стихотворение ставится в связь с известным стихотворением:

Из-за фиалки,
только одной лишь -
на поле Мусаси
все травы
кажутся дивными мне.

Это стихотворение по своему содержанию тождественно с предыдущим.

51. Действия кавалера объясняются тем, что, поднеся другу в подарок женскую одежду, он находит уместнее делать все от имени жены. И последующее стихотворение также говорится им за свою жену.

52. Стихотворение в сущности не переводимо, так как основано на игре слов: мо по-японски означает и "одежды", и "скорбь, траур". "Снять одежду" получает вследствие этого смысл: "избавиться от скорби и траура", в переносном значении от несчастья вообще. Отсюда благознаменательный для отъезжающего смысл всего стихотворения. Последние две строки имеют то значение, что благоприятное предзнаменование коснется и самого автора стихов,- и он будет свободен от скорбей, несчастий.

53. Указание на любопытный обычай той эпохи: перед гробом умершего играли на инструментах в надежде, как говорят, вернуть его к жизни.

54. По-видимому, не по доброй воле, но получив служебное назначение.

55. Слово нусА, не имеющее соответствия в русском языке, означает особый предмет, употребляемый при синтоистских ритуалах. Нечто вроде палки с прикрепленными к ней лоскутками бумаги или ткани. "Большая нуса" - нуса особой формы, применяемая при обряде "великого очищения". Лоскутками этими подвергающиеся очищению гладят свое тело и затем выбрасывают их в реки, в море и т. п. Привешенные рядами лоскутки являются как бы руками этой нуса. Отсюда постоянные сравнения, особенно в поэзии, человека, за все цепляющегося, непостоянного, с такой большой нуса.

56. Название музыкального инструмента вроде большой цитры.

57. Стихотворение, конечно, с особым смыслом, построенным на игре слов, слово нэ - "корень" может означать и "ложе"; "благородный" - может быть заменено в переводе словом "хороший", "приятный"; "младая травка" - употребляется метафорически в значении "новобрачный", "новобрачная".

58. Смысл этих слов в том, что несомненно хризантемы цвести будут: ведь осень обязательно наступит. А если с наступлением зимы цветы и опадут, все же остаются надежды на будущее: ведь корни не засохнут.

59. Упоминаемые пирожки представляют собой особо приготовленный рис, обернутый в широкие листья,- в настоящее время бамбука, тогда - болотных растений вроде водяных кувшинок.

60. Рукав служит для отирания слез. Кавалер хочет сказать, что, не встречаясь с ней наяву, он жаждет увидеть ее хоть во сне,- но и этого нет; оттого он и плачет даже во сне.
61. Игра слов, опять непередаваемая по-русски, но составляющая всю суть стихотворения: слово варэкара означает и "из-за себя" и служит названием червячка, живущего на водорослях. Все, что говорится об этом червячке, собственно, не имеет особого значения, но поставлено лишь по связи с образом червячка. Смысл же всего тот, что кавалер своей безнадежной любовью сам себя губит.

62. Слово "демон" не следует обязательно понимать в смысле ужасного существа; оно приложимо, как и в новой этнографической терминологии, вообще к духам. Здесь по смыслу скорей "милый демон".

63. Стихотворение, конечно, шуточное, как и весь рассказ: подшучивание друг над другом.

64. "Гора Восточная" - Хигасияма в нынешнем Киото.

65. "Река небес" - Млечный путь - путь странствования души.

66. Уса-Хатиман - бог войны синтоистического культа.

67. Имеется в виду обычай хэйанских дам носить свои длинные и широкие рукава надушенными.

68. Цукуси - древнее наименование нынешнего острова Кюсю.

69. По-видимому, место это надо понимать в том смысле, что кавалер, проходя по улице, услышал разговор за спущенными занавесками одного дома,- разговор, конечно, дам и при этом касающийся его отличительного свойства.

70. Река Сомэгава ("Окраски") -на о. Кюсю. По дороге сюда кавалер должен был через нее переправиться.

71. Своим стихотворением он хочет сказать, что в такой своей репутации он лично не виноват: наоборот, здесь, по-видимому, такие нравы, и на него лишь переносят общий признак.

72. Дама хочет убедить его в обратном. Если бы все соответствовало своему имени, то, конечно, он должен был бы окраситься, перейдя реку Сомэгава, т. е. рассматриваться с точки зрения обитателей этих мест. Но, однако, такого соответствия с именем нет,- пример "остров Забавы",- и виноват в своей репутации исключительно он сам.

73. Т. е. не носила их открытыми и распущенными, что ей мешало бы при исполнении ее обязанностей служанки, но, скрутив их вместе, обернула фуляром.

74. Эпизод настолько сжато обрисован, что понимание его очень затруднительно. Скорее всего можно принять то толкование, по которому действие здесь происходит таким образом: в те времена существовал обычай в случае заинтересованности кем-нибудь сначала испытать это лицо анонимным письмом с соответствующим содержанием; так, по-видимому, случилось и здесь. Дама, желая впоследствии завязать любовную интригу с кавалером, послала ему такое и, может быть, не одно письмо, но дальше этого не шла. Тот же, будучи этим сильно заинтригован, досадовал на то, что не знает, где она. Возможность все же снестись с ней письменно объясняется, конечно, тем, что ее письма доставлялись ему особым посланцем, который брал от него и ответы для нее, не открывая в то же время ни имени дамы, ни ее местожительства.

75. В те времена лица, имевшие какое-либо отношение ко двору и официальной службе, носили особые, так сказать, форменные одежды, цвет которых, как и покрой, и узор, был строго определен. В данном случае император, надо думать, в знак особой милости позволил даме носить какие-нибудь особо красивые цвета одежд независимо от ее ранга и положения.

76. Т. е. из фамилии Аривара.

77. Т. е. разрешалось посещение тех комнат дворца, которые были предназначены для женщин: это объяснялось юным возрастом героя.

78. Дама хочет сказать, что он своим поведением, своей столь явной к ней привязанностью компрометирует и ее, и себя, и это может очень печально отозваться на судьбе как одного, так и другой.

79. До сих пор, как оказывается, их встречи имели место в общих покоях; теперь же она, предполагая, что он постесняется идти за нею в ее личные помещения,- видимо, спальню,- решила туда скрыться, но напрасно.

80. Здесь рисуется то ложное положение, в которое попал герой. Служил он и жил во дворце, но каждую ночь уходил в дом дамы. Рано утром, пока еще все спали - кроме дворцовых слуг, которые под присмотром управляющего производили уборку,- он спешил к себе и принужден был сам снимать с себя обувь: слуг неудобно было звать иль брать с собой; а затем, чтоб уборщики подумали, что он был на ночной страже во дворце, нарочно ставил свою обувь в то место, куда ставила ее стража.
81. "К богам" - т. е. к божествам религии синто, в противоположность последующим "буддам" - божествам буддийским.

82. Это указание дает возможность предположить, что героиня однажды, желая во что бы то ни стало избавиться от преследований настойчивого и неотвязного кавалера, бежав из дворца к себе домой, через некоторое время опять вернулась на службу ко двору.

83. Опять, как и в эпизоде 56-м, все построено на игре слов: слово варэкара означает и "из-за себя" и служит названием морского червячка (ср. эпизод 56-й, прим. 61).

84. Место, звучащее очень странно: возможно ли, во-первых, каждую ночь являться из места ссылки к дому дамы, а во-вторых, возможно ли самовольно уходить оттуда? Конечно, здесь несомненная натяжка автора ради эффектного положения в эпизоде. Но все-таки необходимо иметь в виду, что ссылка в то время могла означать простое удаление от двора, без лишения свободы и в очень недалекую от столицы местность.

85. Леса из цветов - деревья в снегу, красоте которых завидуют облака.

86. Т. е. лучше всего - лучше даже осенних красот, когда пролетают караваны диких гусей, когда цветут хризантемы,- побережье Сумиёси весною.

87. По той причине, что услышанное стихотворение показалось всем настолько прекрасным, что никто не отважился выступить со своим.

88. В то время центральное правительство периодически командировало в провинцию особых "послов", называемых "охотничьими". На обязанности их был отчасти осмотр охотничьих дворцовых дач, а главным же образом ознакомление с административной деятельностью правителей.

89. В числе служителей знаменитых храмов, помещавшихся в этой провинции, бывали представители царствующего дома.

90. Любовный кодекс Хэйана требовал обязательно обмена стихотворениями после ночного свидания. Ему первому это было сделать неудобно, так как положение ее особенной огласки не допускало.

91. Эпизод, находящийся в ближайшей связи с предыдущим. Посол уже на обратном пути из Овари в столицу вновь проезжает через провинцию Исэ и останавливается здесь на ночлег в местности Оёдо. Тут его встречают и за ним ухаживают посланцы от принцессы-жрицы, той самой, с которой у него была недавно, оказавшаяся столь мимолетной, встреча. Среди них был и тот отрок, с которым приходила она к нему в ту достопамятную ночь. При виде его у кавалера поднялись воспоминания о бывшем и вновь загорелось желание увидеть ее. Отсюда приведенное стихотворение, обращенное к отроку.

Смысл стихотворения иносказателен целиком и весь уясняется из опять-таки непереводимой игры слов: мирумэ - "морская сосна", род съедобных водорослей, собираемых (жать) рыбаками, и в то же время - "свидание"; слово кару - "жать" и в то же время - "быть разлученным". Скрытый смысл стихов заключается в следующем: рыбак знает хорошо, где растут водоросли "морская сосна"; на своей лодке, сдвигая ее веслом, он всегда может добраться до них; отрок живет в доме принцессы, и он всегда может ее увидеть. Не может ли он как-нибудь научить и его добраться до того места, с которым он теперь разлучен?

92. По-видимому, одна из свиты принцессы.

93. Т. е. не в качестве посланной от госпожи своей, но хлопотавшая уже за себя лично.

94. Стихотворение, имеющее и буквальный смысл, так как она тоже нечто вроде жрицы, и иносказательный, а именно: "запретная ограда богов" - это связь посланца с самой ее госпожой; она рискует этим своим выступлением навлечь на себя ее гнев, но удержаться не может. "Потрясающе-стремительных" - перевод многосмысленного японского слова тихаяфуру, служащего постоянным поэтическим эпитетом к слову "божество".

95. Все стихотворения этого эпизода почти не переводимы во всей полноте своего смысла на какой-либо другой язык: настолько все здесь построено на игре слов и так много слов и целых выражений находится в зависимости от этой игры. Здесь дан перевод внешнего, прямого смысла стихов,- иной же, скрытый за словами или находящийся в тех же словах, остается только объяснить.

Пусть читатель прежде всего вспомнит то, что слово "морская сосна" - род съедобной водоросли, по-японски миру или мирумэ (см. прим. к эпизоду 69) - означает в то же время "свидание" и что поэтому всюду, где в стихах стоит слово "морская сосна", следует понимать именно "свидание". Подставив это и приняв во внимание, что все упоминания о побережье, о рыбаке и т. п. находятся в стихах лишь по связи с образом "морской сосны" и самостоятельного значения не имеют, можно уяснить без особых трудностей основной для этих взаимных переговоров в стихах смысл. Необходимо только добавить, что слово "раковина" в третьем стихотворении - японское каи - означает также "польза, пригодность, удовлетворительность". Кроме всего этого образ "сосны морской" зависит от того, что дама эта живет в местности Оедо, т. е. у самого моря, где растет много таких водорослей.

96. Внешний смысл стихотворения, конечно, очень понятен: здесь растущая у древнего святилища сосна,- наверно, очень старая - могла естественно навеять мысль, что она должна помнить еще то время, когда боги жили на земле,- эпоху золотого века. Но не в этом смысле дело: кавалер хочет сказать, что сегодня, получив от нее знак особого внимания, он вспоминает то золотое время, когда они были счастливы, когда ничто, в том числе ее новое высокое положение, тогда отсутствовавшее, не мешало их любви. Дама этого эпизода, вероятно, героиня первых повествований - Эпизодов 4, 6 и 7.

97. Существует указание, что в ту эпоху подносимый предмет прикрепляли к ветке дерева, и на ней его протягивали, кому нужно, подобно тому, как теперь подают на подносе.

98. Горы в Японии большей частью покрыты густыми лесами.

99. Удайсе - нечто вроде генерала. Цунэюки был братом умершей и распоряжался похоронами.

100. Т. е. он предпочитал взять другую тему.
101. Удайсе - звание, см. предыдущий эпизод, прим. 99.

102. Согласно комментаторской традиции, в местожительство отца Цунэюки.

103. Разумеется, для поднесения микадо. Такие камни употребляются в Японии для устройства различных прихотливых украшений в садах.104. Имеются в виду особые украшения садов.

105. Т. е. у женщины, принадлежащей к какому-то роду и бывшей женой или наложницей императора, родился от него сын.

106. Намек на новорожденного принца, который станет покровителем всего рода своей матери.

107. Условное обозначение: имеется в виду здесь, по-видимому, кавалер - главный герой большинства эпизодов; к тому же и японское слово окина - буквально "старец" - может прилагаться вовсе уж не к столь почтенным по возрасту людям.

108. Т. е. в соответствии со своим "ничтожеством" не имевший права войти в помещение, но бродивший внизу той галереи, которая окружала центральное, устланное циновками, место. Все это, конечно, совершенно условное повествование.

109. Намек все на того же вероятного автора всего произведения - Аривара Нарихира.

110. Появление здесь разговора об охоте несколько неожиданно. Можно было бы при переводе этого избегнуть, так как слово кари - "охота" означает также "пикник, экскурсия с целью любования прелестью цветов". Но названия местностей, идущих дальше, заставляют думать, что все же вся компания занималась и охотой - соколиной, по всей вероятности: эти местности были знамениты именно такой охотой и составляли охотничьи угодья двора.

111. Специальное указание на танка, так как мужчинам более приличествовало бы писание китайских стихов.

112. "Река небес" - название Млечного пути. С нею связан миф о двух созвездиях - Ткачихи и Волопаса, которые, находясь по разным сторонам Млечного пути, раз в год близко подходят друг к другу, что дает повод к неисчерпаемым сравнениям, уподоблениям, повествованиям - особенно в области эротики. Последующие стихи имеют в виду именно этот миф.

113. Не мог или потому, что не сумел сложить удачное стихотворение, или же просто ввиду сильного опьянения.

114. Помимо явного смысла, стихи эти намекают на принца и дают ему понять, что всем присутствующим его уход спать к себе представляется слишком ранним, они еще не успели вдосталь насладиться его обществом.

115. Причина, почему и здесь пришлось Арицунэ вступиться за принца, разумеется, объяснений не требует.

116. Здесь имеется в виду обычай одарять гостей на пиршестве каким-нибудь предметом, чаще всего произведениями искусства, на память.

117. Кавалеру кажется очень подозрительным поведение принца, так необычно задерживающего его; ему кажется, что у того что-то есть на сердце, и он невольно начинает беспокоиться. Это беспокойство вскоре и оправдалось: с принцем что-то произошло недоброе, здесь не называемое, и он постригся в монахи.

118. По-видимому, принцу Корэтака предстояла иная судьба, может быть, даже престол, но что-то помешало, и он так кончал свои дни в забвении и печали.

119. Вероятно, тот же принц Корэтака.

120. Принцу как монаху не пристало, вообще говоря, употреблять вино; здесь он делает исключение для января, т. е. новогодних празднеств.


101. Удайсе - звание, см. предыдущий эпизод, прим. 99.

102. Согласно комментаторской традиции, в местожительство отца Цунэюки.

103. Разумеется, для поднесения микадо. Такие камни употребляются в Японии для устройства различных прихотливых украшений в садах.104. Имеются в виду особые украшения садов.

105. Т. е. у женщины, принадлежащей к какому-то роду и бывшей женой или наложницей императора, родился от него сын.

106. Намек на новорожденного принца, который станет покровителем всего рода своей матери.

107. Условное обозначение: имеется в виду здесь, по-видимому, кавалер - главный герой большинства эпизодов; к тому же и японское слово окина - буквально "старец" - может прилагаться вовсе уж не к столь почтенным по возрасту людям.

108. Т. е. в соответствии со своим "ничтожеством" не имевший права войти в помещение, но бродивший внизу той галереи, которая окружала центральное, устланное циновками, место. Все это, конечно, совершенно условное повествование.

109. Намек все на того же вероятного автора всего произведения - Аривара Нарихира.

110. Появление здесь разговора об охоте несколько неожиданно. Можно было бы при переводе этого избегнуть, так как слово кари - "охота" означает также "пикник, экскурсия с целью любования прелестью цветов". Но названия местностей, идущих дальше, заставляют думать, что все же вся компания занималась и охотой - соколиной, по всей вероятности: эти местности были знамениты именно такой охотой и составляли охотничьи угодья двора.

111. Специальное указание на танка, так как мужчинам более приличествовало бы писание китайских стихов.

112. "Река небес" - название Млечного пути. С нею связан миф о двух созвездиях - Ткачихи и Волопаса, которые, находясь по разным сторонам Млечного пути, раз в год близко подходят друг к другу, что дает повод к неисчерпаемым сравнениям, уподоблениям, повествованиям - особенно в области эротики. Последующие стихи имеют в виду именно этот миф.

113. Не мог или потому, что не сумел сложить удачное стихотворение, или же просто ввиду сильного опьянения.

114. Помимо явного смысла, стихи эти намекают на принца и дают ему понять, что всем присутствующим его уход спать к себе представляется слишком ранним, они еще не успели вдосталь насладиться его обществом.

115. Причина, почему и здесь пришлось Арицунэ вступиться за принца, разумеется, объяснений не требует.

116. Здесь имеется в виду обычай одарять гостей на пиршестве каким-нибудь предметом, чаще всего произведениями искусства, на память.

117. Кавалеру кажется очень подозрительным поведение принца, так необычно задерживающего его; ему кажется, что у того что-то есть на сердце, и он невольно начинает беспокоиться. Это беспокойство вскоре и оправдалось: с принцем что-то произошло недоброе, здесь не называемое, и он постригся в монахи.

118. По-видимому, принцу Корэтака предстояла иная судьба, может быть, даже престол, но что-то помешало, и он так кончал свои дни в забвении и печали.

119. Вероятно, тот же принц Корэтака.

120. Принцу как монаху не пристало, вообще говоря, употреблять вино; здесь он делает исключение для января, т. е. новогодних празднеств.


101. Удайсе - звание, см. предыдущий эпизод, прим. 99.

102. Согласно комментаторской традиции, в местожительство отца Цунэюки.

103. Разумеется, для поднесения микадо. Такие камни употребляются в Японии для устройства различных прихотливых украшений в садах.104. Имеются в виду особые украшения садов.

105. Т. е. у женщины, принадлежащей к какому-то роду и бывшей женой или наложницей императора, родился от него сын.

106. Намек на новорожденного принца, который станет покровителем всего рода своей матери.

107. Условное обозначение: имеется в виду здесь, по-видимому, кавалер - главный герой большинства эпизодов; к тому же и японское слово окина - буквально "старец" - может прилагаться вовсе уж не к столь почтенным по возрасту людям.

108. Т. е. в соответствии со своим "ничтожеством" не имевший права войти в помещение, но бродивший внизу той галереи, которая окружала центральное, устланное циновками, место. Все это, конечно, совершенно условное повествование.

109. Намек все на того же вероятного автора всего произведения - Аривара Нарихира.

110. Появление здесь разговора об охоте несколько неожиданно. Можно было бы при переводе этого избегнуть, так как слово кари - "охота" означает также "пикник, экскурсия с целью любования прелестью цветов". Но названия местностей, идущих дальше, заставляют думать, что все же вся компания занималась и охотой - соколиной, по всей вероятности: эти местности были знамениты именно такой охотой и составляли охотничьи угодья двора.

111. Специальное указание на танка, так как мужчинам более приличествовало бы писание китайских стихов.

112. "Река небес" - название Млечного пути. С нею связан миф о двух созвездиях - Ткачихи и Волопаса, которые, находясь по разным сторонам Млечного пути, раз в год близко подходят друг к другу, что дает повод к неисчерпаемым сравнениям, уподоблениям, повествованиям - особенно в области эротики. Последующие стихи имеют в виду именно этот миф.

113. Не мог или потому, что не сумел сложить удачное стихотворение, или же просто ввиду сильного опьянения.

114. Помимо явного смысла, стихи эти намекают на принца и дают ему понять, что всем присутствующим его уход спать к себе представляется слишком ранним, они еще не успели вдосталь насладиться его обществом.

115. Причина, почему и здесь пришлось Арицунэ вступиться за принца, разумеется, объяснений не требует.

116. Здесь имеется в виду обычай одарять гостей на пиршестве каким-нибудь предметом, чаще всего произведениями искусства, на память.

117. Кавалеру кажется очень подозрительным поведение принца, так необычно задерживающего его; ему кажется, что у того что-то есть на сердце, и он невольно начинает беспокоиться. Это беспокойство вскоре и оправдалось: с принцем что-то произошло недоброе, здесь не называемое, и он постригся в монахи.

118. По-видимому, принцу Корэтака предстояла иная судьба, может быть, даже престол, но что-то помешало, и он так кончал свои дни в забвении и печали.

119. Вероятно, тот же принц Корэтака.

120. Принцу как монаху не пристало, вообще говоря, употреблять вино; здесь он делает исключение для января, т. е. новогодних празднеств.


121. Кавалер хочет сказать, что ему пришлось бы разделиться надвое: с одной стороны быть на службе во дворце, с другой - здесь с принцем. Первого нельзя избегнуть, ко второму влечет желание. И вот как раз, словно зная его затаенные желания, выпало так много снегу, что пройти ему уж не удастся, и он сможет остаться с принцем.

122. "Сговорился" - т е. обручился, оба дали друг другу клятву впоследствии соединиться.

123. Вероятно, потому, что от родителей нельзя было ожидать согласия на их брак.

124. Кавалер этими стихами хочет сказать, что за время их разлуки дама успела уж многое пережить, у ней уж бывали другие привязанности, и нечего теперь вспоминать о том, что было с ними тогда, в юные их годы.

125. Известный в Японии водопад Нунобики - "Распростертый холст".

126. Очень маленький, величиной почти с каштан, плод, похожий строением на апельсин.

127. Т. е. слез моих иль этих капель, что текут перед глазами.

128. Кавалер хочет сказать, что он желал бы, подставив свой рукав, набрать этих сыплющихся перлов, но, к сожалению, узок его рукав Комментаторская традиция ставит это последнее выражение в связь с предыдущим замечанием- "Этот кавалер имел кое-какую службу при дворе"... и находит, что здесь автор хотел в присутствии своих друзей, занимавших уже довольно высокое положение, подчеркнуть свое ничтожество по сравнению с ними.

129. "Смешно им стало, что ли"...- следует понимать как выражение скромности автора: присутствующие так восхитились его стихотворением, что у них не хватило смелости с ним соперничать.

130. Нечто вроде "министра двора".

131. Ловля рыбы на свет, с факелами.

132. Опять проявление скромности, паче гордости. С точки зрения японской поэтической техники стихотворение это совершенно безукоризненно.

133. Ладья без перекладины, т. е очень маленьких размеров.

134. Стихотворение построено на мифе о любви двух созвездий - Ткачихи и Волопаса, которые, находясь по разные стороны Млечного пути, не могут соединиться.

135. Игра слов, э - "мелкий ручей" и "любовный союз". Как мелкий ручей осенью бывает весь засыпан листьями и гибнет, так и наша любовь погибла теперь.

136. При молитве богам в ладоши ударяют перед собой, при заклинаниях - за спиной.

137. Как было уже указано раньше, в те времена, при поднесении чего-нибудь высшему, подносимое прикрепляли к ветке, как теперь кладут его на поднос.

138. На состязания эти обыкновенно собиралось много зрителей и из них знатные - в экипажах, тем более дамы. Здесь кавалер подсмотрел, как из под опущенной занавески экипажа, стоящего напротив его собственного, выглядывает лицо дамы, старающейся рассмотреть то, что происходит.

139. Поступок дамы здесь объясняется ее желанием узнать: забыл ли он ее, которую любил прежде, чем она сделалась любимицей микадо, или же только затаил свою любовь, держит ее втайне.

140. Сатюбэн - название одного из высоких чинов того времени.
141. Все построено на игре слов: слово "Фудзи" - глициния - является фамильным именем рода Фудзивара ("поле глициний"), т. е., говоря о глициниях, он тем самым говорит об этом роде. В тот же момент первым канцлером был именно глава этого рода, и весь род находился в апогее своего могущества.

142. Для людей Хэйана, тех, которые принадлежали к образованному, по тогдашним понятиям, кругу - главным образом к придворным,- умение слагать стихи подразумевало знание света, т. е. знание сложных общественных взаимоотношений, людских переживаний, чувств и т. п.

143. Подобно горным феям, просветленным отшельникам и т. п.

144. Сон вместе с тобою оставляет все время в душе чувство безутешное: так быстро летят его часы; казалось, ничего не могло бы быть печальней этого, а вот оказалось, что сон без тебя - еще безутешней,- хочет сказать автор.

145. "Угостит морской травой", т е. съедобными водорослями - предметом рыбачьего промысла. Стихотворение все построено на игре одинаково звучащих в японском языке слов: "рыбак" - "монахиня"; "море" - "отвращаться от мира", "морская трава" - "глаз, свидание". Получающийся второй смысл стихотворения ясен, особенно если привести его в связь с предыдущим замечанием: "к вещам интерес все ж был у нее".

146. От большого количества красных кленовых листьев, частью упавших в реку, частью отражающихся в ее водах.

147. Скала, несмотря на все волны, остается сухой, рукав же дамы все время влажен от слез, льющихся беспрерывно благодаря жестокости кавалера.

148. Кавалер имеет в виду свои слезы, которые он будто бы льет неустанно из-за ее жестокости.

149. Кавалер хочет сказать, что его друг ошибся: он считал, что к цветам, так скоро осыпающимся, нужно относиться в первую очередь с любовью и нежностью. А вышло наоборот.

150. Верование того времени: при виде духа, привидения, которое могло быть душою человека, временно покинувшей его тело, увидевший спешил завязать подол своей исподней одежды; считалось, что этим путем можно вернуть душу обратно в тело и тем спасти человека от смерти.

151. Намек на поговорку - поверье того времени: если мужчина очень любит женщину, у той сами собой распускаются завязки ее нижнего платья.

152. Дама хочет сказать, что ему нечего и обращать ее внимание на такую возможность: этого не будет, потому что он ее вовсе не любит, а только так говорит.

153. Т е. выполнял обязанности, которые обыкновенно лежали на юношах и которые раньше выполнял и он.

154. Кавалер хочет сказать, что так как жить ему, может быть, уже недолго, то он может позволить себе эту последнюю радость - послужить микадо, как встарь, в дни своей юности. "Сегодня только" - так, по мнению кавалера, кричат цапли, преследуемые соколом, зная, что им наступает конец.

155. Т. е. то место стихотворения, где говорится о крике цапли.

156. Т. е. устроить проводы, прощальную трапезу вдвоем.

157. И немудрено - настолько искусно сделано это стихотворение, целиком построенное на игре слов-образов: Окинои - "сильное пламя" и собственное имя - общее название местности, где все это происходит; Миякодзима - название самых мест проводов и также - "остров столицы, столица". "У самой Миякодзима"-перед самым его отъездом в столицу.

158. Комментаторская традиция хочет понимать эту приписку, может быть, даже и не принадлежащую самому произведению, в том смысле, что кавалер, до сего времени не оценивавший своей подруги по достоинству, теперь, в отдалении от нее, вновь загорелся к ней любовью.

159. Знаменитая в японской поэзии и легенде сосна.

160. Т. е. с того момента, как она начала расти здесь.
161. "Ты" - этих стихов император, находящийся, следовательно, под особым покровительством божества. Все стихотворение носит благознаменательный характер, суля микадо долгую, как возраст этой сосны, жизнь.

162. Дама хочет сказать, что за время их разлуки кавалер успел уже столько раз сблизиться с другими женщинами. Эпитет "жемчуг" к слову плющ - частый украшающий эпитет в поэтическом языке.

163. Т. е. предметы, оставленные кавалером на память о себе.

164. Недоумение читателя несомненно. Дело в том, что по обычаю того времени, как уверяют комментаторы, во время празднества в храмах указанной местности присутствовавшие женщины - члены этой общины - носили при себе столько котлов или сковород (набэ), сколько мужчин они знали в течение своей жизни. Кавалер, сначала считавший свою даму совершенно неопытной в делах любви и жестоко разочарованный в своем доверии, теперь ударяется в противоположную крайность, подозревая ее в многочисленных связях.

165. Ответ, построенный на игре слов: омои - "любовь", а и (хи) означает, кроме того, "пламень, огонь". Стихотворение - достойный ответ на затрагивание, чуть насмешливое, кавалера.

166. "Причем здесь первые три строчки",- скажет недоуменный читатель. Дело опять объясняется игрой слов: таноми - "пить, зачерпнув ладонью", и, с другой стороны,- "вера, надежда". Отсюда все то, что стоит до слова "веры",- только лишь замысловатое введение - определение к слову таноми в его первом смысле, а последующее примыкает к нему же уже во втором смысле.

167. "Но что это будет сегодня иль завтра",- сказали бы мы на месте автора-японца.

I

1

В давние времена жил кавалер. Когда ему надели первый головной убор взрослого мужчины[1],- он отправился на охоту-осмотр в селение Касуга у столичного города Нара, где у него были наследственные поместья.

В селеньи том проживали две девушки-сестры, необычайно прелестные и юные. Их подглядел тот кавалер сквозь щели ограды. Не ждал он этого никак, и так не подходило все это к старому селенью, что сердце его пришло в смятение. Кавалер оторвал полу охотничьей одежды, что была на нем, и, написав стихи, послал им.

Был одет тот кавалер в охотничью одежду из узорчатой ткани Синобу.

"С равнины Касуга
молодых фиалок на тебе
узоры, платье...
И не знаешь ты пределов
мятежным смутам, как и Синобу."[2]

Так сложил он и сейчас же им послал. Вероятно, интересно показалось все это им.

А смысл стихотворения был тот же, что и в песне:

"Узорчатая ткань,
Синобу из Митиноку,
по чьей вине ты стала
мятежна так?.. Ведь я
тут не при чем..."

Вот как решительны и быстры были древние своих поступках.

II

2

В давние времена жил кавалер.

Столица из Нара была уже перенесена, а новая столица еще не была устроена, как нужно. И вот, как раз в это время, в западных кварталах города проживала дама. Дама эта превосходила всех других. Превосходила больше сердцем, чем наружностью своей[3]. Как будто был у ней друг не один.

И вот тот верный кавалер, возвратись со свидания к себе домой, подумал что ли что-то[4], но только так сложил, время было начало марта, и дождь все время накрапывал уныло:

"Ни бодрствую, ни сплю,-
и так проходит ночь...
настанет же рассвет -
весенний долгий дождь
и думы о тебе" [5].

3

В давние времена жил кавалер. Даме, в которую был он влюблен, пук послав морской травы, сказал при этом:

"Если б любила меня ты,
легли б мы с тобой в шалаше,
повитом плющем.
И подстилкою нам
рукава наши были б..."[6]

4

В давние времена, на пятой улице восточной части города, во флигеле дворца, где проживала императрица-мать, жила одна дама. Ее навещал, не относясь сперва серьезно, кавалер, и вот, когда устремления его сердца стали уже глубокими, она в десятых числах января куда-то скрылась.

Хоть и узнал он, где она живет, но так как не доступным ему то место было, снова он в отчаянии предался горьким думам.

На следующий год - в том же январе, когда в цвету полном были сливы, минувший вспомнив год, ко флигелю тому пришел он: смотрит так, взглянет иначе - не похоже ничем на прошлый год. Слезы полились, поник на грубый пол дощатой галереи кавалер и пробыл там, доколе не склоняться стал месяц; в тоске любовной о минувшем он так сложил:

"Луна... Иль нет ее?
Весна... Иль это все не та же,
не прежняя весна?
Лишь я один
все тот же, что и раньше, но..."

Так сложил он и, когда забрезжил рассвет, в слезах домой вернулся.

5

В давние времена жил кавалер. Под большой тайной он ходил в одно место вблизи пятой улицы восточной части города. Так как было это местом тайных посещений, то входил он не в ворота, но проникал через пролом ограды, который протоптали дети. Хоть и немного было здесь людей, но так как часты были посещения его,- хозяин заприметил и на тропе той ставил каждой ночью человека сторожить, так что кавалер хоть и ходил опять, но, свидеться не в силах, домой возвращался. И вот сложил он:

"О ты, страж заставы
на моей тропе,
неведомой людям,-
если бы каждый вечер
ты засыпал..."

Так сложил он, и, услышав это, дама очень сильно возроптала. И хозяин разрешил.

6

В давние времена жил кавалер. Ему трудно было встречаться со своей дамой, но все же целый год он с ней поддерживал сношения, и вот в конце концов дама согласилась, и он, ее похитив, узел с собою под покровом полной темноты. И когда шли они по берегу реки Акутагава, про росинки, что лежали поверх травы, она у кавалера спросила: "Это что?"... Но путь далек был, ночь темна - чуть ли не место демонов то было,- и гром гремел ужасно, и дождь жестоко лил, отчего и кавалер,- к счастью, оказался здесь простой сарай - туда даму, в глубь самую втолкнув; сам у дверей при входе с луком и колчаном стал, все время помышляя: "Скорей бы ночь прошла!" И его даму те демоны одним глотком и проглотили. "Ах!" - воскликнула она, но в грохоте раскатов грома он не мог ее услышать. Понемногу ночь светлела. Смотрит он... и нет той дамы, что привел с собою... В отчаянии затопал ногами кавалер, заплакал, но... делать было нечего.

"То белый жемчуг,
или что?" - когда спросила
у меня она,-
сказать бы мне: "роса", и тут же
исчезнуть вместе с нею."

7

В давние времена жил кавалер. Невмоготу стало ему жить в столице, и ушел он на Восток[7]. Идя вдоль побережья моря между Овари и Исэ[8], он, глядя, как встают все в белой пене волны, так сложил:

"Все дальше за собою
страну ту оставляешь,-
и все милей она.
О, как завидно мне волнам тем,
что вспять идут."

8

В давние времена жил кавалер. Тот кавалер стал думать, что больше он не нужен никому, и, сказав себе: "Не буду больше в столице я, пойду искать такое место, где мог бы жить",-уехал.

В провинции Синано видит он, как дым вздымается с вершины горы Асама, и...

"О дым, что встает
на вершине Асама
в Синано.
Не дивиться ли должен
путник далекий, видя тебя?"

С самого начала с ним ехали друзья - один или двое. Знающих дорогу не было никого, и они блуждали. Вот достигли они провинции Микава, того места, что зовут "восемь мостов". 3овут то место "восемь мостов" потому, что воды, как лапки паука, текут раздельно, и восемь бревен перекинуто через них; вот и называют оттого "восемь мостов". У этого болота в тени дерев они сошли с коней и стали есть сушеный рис свой. На болоте во всей красе цвели цветы лилий. Видя это, один из них сказал: "Вот, слово "лилия" возьмем и, букву каждую началом строчки сделав, воспоем в стихах настроение нашего пути". Сказал он так, и кавалер стихи сложил.

"Любимую мою в одеждах
Изящных там, в столице,
Любя оставил...
И думаю с тоской, насколько
Я от нее далек..."

Так сложил он, и все пролили слезы на свой сушеный рис, так что тот разбух от влаги.

Шли, шли они и вот достигли провинции Суруга. Дошли до "Яви" гор, и та тропа, идти которою им надлежало, была темна, узка ужасно, вся в зарослях. Все в замешательстве, и в мыслях: "В беду нежданно не попасть бы нам..." - И вот подвижник [9] им навстречу. "Каким образом вы здесь, на дороге этой?" - воскликнул он, и видят - знакомец их .. Тогда в столицу ей - той даме - письмо кавалер с подвижником послал:

"Ни наяву,
Этих гор в Суруга,
что "Явью" зовут,
ни во сне я с тобой
уже не встречусь."

Увидели они гору Фудзи: был конец мая, снег же ярко белел на ней.

"О ты, гора,
не знающая времени, пик Фудзи.
Что за пора, по-твоему, теперь,
что снег лежит, как шкура
пятнистая оленя, на тебе?"

Эта гора, если сравнить ее с тем, что в столице будет,- как если б гору Хиэ раз двадцать поставить самое на себя; а формою своей она напоминала соли кучи на берегу морском. И опять они шли, шли, и вот, промеж двух провинций: Мусаси и Симоса - была река очень большая. Называют ее река Сумида. На берегу ее они столпились и, размышляя: "Ах, как далеко зашли мы", отчаянию предались, но перевозчик закричал: "Скорей caдись в лодку. Уж темнеет..." и, усевшись, стали переезжать. В унынии все, ведь не было ни одного из них, у кого б не оставалась в столице та, кого любил он. И вот в это время белые птицы с клювом и ножками красными, величиной с бекаса, носились над водой и рыбу ловили. В столице таких птиц было не видно, и никто из них не знал их. Спросили перевозчика.- "Да, это же "птица столицы"[10],- ответил тот, и, слыша это, кавалер сложил:

"Если ты такова же,
как и имя твое, о "птица столицы",-
то вот я спрошу:
жива или нет
та, что в думах моих?"

И в лодке все пролили слезы.
9

В давние времена кавалер, скитаясь, дошел до провинции Мусаси. И вот он стал искать руки одной дамы, жившей там. Отец ее другому хотел отдать, но мать - той сердце лежало на стороне человека благородного. Отец - простой был человек, но мать - та была Фудзивара[11]. Поэтому-то и хотела она отдать за благородного.

И вот она, жениху желанному сложив стихи послала; а место, где жили они, был округ Ирума, селение Миёсино.

"Даже дикие гуси
над гладью полей Миёсино -
и те об одном.
"к тебе мы, к тебе!"
все время кричат."

А жених желанный ей в ответ:

"Ко мне, все ко мне -
тех гусей, что кричат так
над гладью полей Миёсино,-
смогу ли когда-нибудь
их позабыть?"

В провинции такие вещи с ним случались беспрерывно.

10

В давние времена кавалер, на Восток страны уехав, послал сказать:

"Не забывай! Пусть между нами -
как до облаков на небе будет,-
все ж - до новой встречи. Ведь луна,
плывущая по небу, круг свершив,
на место прежнее приходит..."

11

В давние времена жил кавалер. Похитив дочь одного человека, он убежал с ней на поля Мусаси и на пути - ведь был он похититель - правителем провинции был схвачен. Даму скрыв в густых кустах, он сам сначала было убежал. Дама же, слыша, как по дороге шедшие: "Здесь в поле похититель" - траву поджечь собрались, в отчаянии сложила:

"О, поля Мусаси!
Вы сегодня
не горите.
И молодой супруг мой скрыт здесь,
здесь и я скрываюсь .."

И услышав это, люди и ее схватили и вместе увели.

12

В давние времена кавалер, бывший в Мусаси, даме, жившей в столице, так написал: "Сказать тебе - стыжусь, а не сказать- мне неприятно"[12], и на конверте сделав лишь пометку "стремена Мусаси"[13],- так ей и послал, и вслед за этим вестей не подавал, отчего дама из столицы:

"Тебе я доверялась
так, как тем
стременам Мусаси .
Не подаешь вестей ты - горько,
весть пришлешь - ужасно!"

Видя это, кавалер не знал, что делать от волненья.

"Скажу тебе - не хорошо,
не скажу - укоры...
Мусаси стремена[14].
Не в таких ли случаях и смерть
уделом людей станет?"


13

В давние времена кавалер как-то попал в провинцию Митиноку. Жившей там даме показался ли он - житель столицы - редкостным что ли, только она сильно им увлеклась И вот эта дама:

"Вместо того, чтобы нам
от любви умирать,
не лучше ли парой
червячков шелковичных
стать, хоть на миг?"[15]

Даже стихи ее, и те отдавали деревней[16].

Но все же жалко стало что ли ему ее,- пошел он к ней и лег на ложе. Еще глубокой ночью он ушел, а дама:

"Как настанет рассвет,
вот, брошу тебя я лисе,
гадкий петух!
Слишком рано запел ты
и дружка угнал моего".

Так сказала она, кавалер же, собираясь уехать в столицу -

"Если б сосна в Анэва
на равнине Курихара
человеком стала,-
сказал бы ей: пойдем со мной,
как вещь редкая, в столицу"[17].

Так сказал он, и она в радости все повторяла: "Да он любил меня, любил"[18].

14

В давние времена кавалер в провинции Митиноку познакомился с дочерью одного незначительного человека, и, к его удивлению - она показалась ему совсем не такой, какою быть бы должна.
Поэтому он:

"Гора "Любовных мечтаний!"
Ах, если б нашелся
путь тайный к тебе...
Хотел бы узнать я
сердца тайны ее"[19].

Дама была счастлива беспредельно, но... в таком варварском месте,- можно ли было что-либо сделать?[20]

III

15

В давние времена жил человек по имени Ки Арицунэ. При дворе трех микадо последовательно служил он, и счастье по временам ему улыбалось, но потом свет изменился, времена пошли уже не те, и хуже, чем у людей простых, стала жизнь его. Был человек он с изящной душой, с тонким вкусом и не в пример прочим - не имел забот о существовании; был беден он, и все же сердцем оставался таким же, как и раньше, во времена лучшие, - забот о делах житейских не знал он. Жена, с которой сжился он за годы жизни, постепенно стала отходить от него, и, в конце концов монахинею став, к сестре старшей, уже раньше постригшееся, ушла.

Хоть и не были их отношения очень близкими, но все ж теперь, когда ушла она, почувствовал он жалость; однако, беден будучи, не мог сделатьвсего того, что нужно было[21]. В горе он своему другу, с которым поверяли они друг другу все, так написал: "Так и так... Теперь вот отпускаю ее я - и ничего, безделицы малейшей ей сделать не могу". И в письме:

"Если бы по пальцам
подсчитать те годы,
что прошли у нас,-
все десять повторив
четырежды будет".

Друг этот, увидев это все, пожалел его и, отослав все, что нужно, вплоть до одежд ночных, сложил:

"Если даже лет
десять раз четырежды
прошло с тех пор,
сколько ж раз ей приходилось
в тебе опору находить?"

Так он сказал, и Арицунэ к радости вдобавок[22]

"Это что? Не та ли,
крылатая - с небес одежда?
Она, конечно!
Тебе же - в одеянье
ее преподнесли"[23].

И, не будучи в силах сдержать свою радость, снова:

"Что это - осень?
Роса ли? Иль слезы
мои льются настолько,
что их принимаю
я за росу?"

6

В давние времена один, целыми месяцами не подававший вестей о себе, кавалер пришел посмотреть на вишни в цвету,- и хозяин:

"Ненадежные"... имя
сложилось о вас,
цветы вишни.
А вот вы дождались
того, кто так редок в году..."

И в ответ кавалер:

"Не приди я сегодня,-
завтра б, как снег,
опали они...
и пусть бы не стаял он, все же -
можно ль признать его за цветы?"[24]

IV

17

В давние времена жила дама с сердцем, о себе мнящем высоко. Вблизи жил кавалер. Дама поэтом была, и вот - чтоб его испытать,- ветку сломив хризантемы в полном цвету, тому кавалеру послала.

"Алость и блеск,
куда они скрылись?
На вид будто белый
снег на ветвях,
Так что и гнутся они..."
Кавалер же сложил в ответ стихи, как будто бы не понимая:

"Алость и блеск,
и поверх их - белый снег,-
то, ветку сломившей,-
так кажется мне,-
не цвет рукавов ли?"[25]

18

В давние времена кавалер, познакомившись с дамой одной, в услужении бывшей у дамы высокой, служившей при дворе, чрез короткое время от нее отдалился. Так как жили они в одном и том же месте, он постоянно был на глазах у дамы; но так как совершенно он не замечал ее существования, дама:

"Что ж - ходишь ты теперь
так далеко, как в небе
облака?
Пусть так, но все же -
глазам твоим видна же я".

Так сказала она, а кавалер в ответ:

"Туда, назад,- все время
брожу по небу я... И это оттого, что там,
на той горе, где жил я,
ветер так силен..."

Так сложил он потому, что у той имелись и другие кавалеры.[26]
19

В давние времена кавалер, познакомившись с дамой, жившей в Ямато, стал ее навещать. И вот через некоторое время,- служил он при дворе,- домой вернулся и по дороге - был месяц третий, когда кленовые листы краснеют так красиво,- ветвь сломив, с дороги даме послал сказать:

"Для тебя, о друг милый,
рукой моей сломленная ветка
и весною даже
такою красной стала,
как в осень должно ей".

Так послал он ей, и ответ был принесен ему уже по прибытии в столицу.

"Когда же успел
бывший пышным цветок
так отцвести?
В твоей стороне, видно, милый,
уже не весна..."[27]

20

В давние времена кавалер и дама были в самых тесных отношениях, и ничего иного у них на сердце не было. И вот почему-то, по пустякам, она, разочаровалась в их союзе и, думая о том, чтоб ей уйти, стихи такие сложив, на месте видном написала:

"Уйду я от тебя,
и - "сердце мелкое у ней" -
скажут люди...
Ведь не знают,
каков был наш союз!"

Написала, оставила и ушла.

Кавалер же, увидав эту оставленную ему записку, подумал: "Странно! Ничего не запомню такого, что бы должно остаться на сердце... С чего бы это она?" - и, заплакав горькими слезами, вышел за ворота, чтоб пойти отыскать ее там, где она; вышел,- смотрел сюда, туда смотрел,- но как он ни смотрел, не мог в толк взять того, где может быть она; вернувшись в дом:

"Лишенным смысла
стал наш союз!
А разве в шутку
с тобой в союзе долгом
хотел я жить?"

Так сказал он и предался тоскливым думам:

"Любила ль, нет ли
она меня,- не знаю...
Только образ
ее, в повязке драгоценной,
все время предо мною..."

Даме этой,- прошло уж много времени с тех пор,- невмоготу что ль стало, только так ему сказать послала:

"Теперь бы только
одно лишь мне желанно:
чтоб ты не сеял
в своем сердце
хоть семена травы забвенья!"

А он в ответ:

"Если б я только
услышал, что ты
хоть траву забвенья сеешь,-
тогда б я хоть знал,
что любила меня."

И еще, и еще... и вот - ближе, чем раньше, стали друг другу они, и кавалер:

"Забудешь вновь!" -
всплывает мысль...
В сомненьях сердца
сильней, чем прежде,
грусть".

А дама в ответ:

"Как в небе чистом
облака плывущие бесследно
исчезают,
так и мой удел -
быстротечным станет".

Хоть и сказала так она, но все же вновь соединилась с ним; однако отношения уж близкими быть перестали.


21

В давние времена - любовь одна почему-то прервалась, но все же от дамы - не забывала что ль она - пришли стихи:

"Хоть и горько мне,
но все ж тебя
забыть я не могу!
И ненавижу я,
и все ж люблю".

Так сказала она, а кавалер: "Ах, вот как!" - подумав, сложил:

"Свиданий? - Их нет.
Все ж одно - наши души:
как струи в реке,
что островком разделены,
за ним - опять одно..."

Хоть так и сказал он, но в ту же ночь отправился и лег с нею на ложе. И, говоря о минувшем, о том, что грядет, кавалер:

"Если бы долгая ночь
осенью была длинна,
как тысяча долгих ночей,-
пусть восемь их будет, и все ж
буду ли я насыщен?"

А дама в ответ:

"Пусть долгая ночь
осенью и будет длинна,
как тысяча долгих ночей,-
не останется разве, что нам говорить,
когда птички уже запоют?"

И с большей любовью, чем прежде, стал к ней ходить кавалер.

V

22

В давние времена дети двух семейств, проживавших в провинции, играть выходили у колодца. Когда они стали уже взрослыми - и юноша, и девушка,- они оба стесняться друг друга стали[28], но он лишь ее хотел в жены себе, она ж о нем одном лишь помышляла и слушать не желала родителей, за другого ее отдававших. И вот от него, жившего здесь по соседству, пришло к ней:

"У трубы колодца,
колодезной трубы - мы меряли
свой рост - ты помнишь?
Подрос я с той поры,
как мы в разлуке".

А она в ответ:

"Чем мерялись с тобою мы,-
волосы, в две струи ниспадавшие,
у меня уж ниже плеч.
II если, милый друг, не ты,
то кто ж их приласкает?"

Так переговаривались они, и в конце концов стало по их желанию[29]. Но вот прошли годы, и родителей дамы не стало - и не стало у них опоры в жизни. "Сидеть здесь вместе,- может ли это повести к чему-нибудь?" - подумал кавалер и отправился в провинцию Коти, уезд Такаясу, где и образовалась у него новая связь[30]. Однако прежняя дама провожала его, и виду не подавая, что ей это неприятно, и он, заподозрив: "Не потому ли так оно, что есть у ней любовь другая?" - спрятался в садике перед домом, вид сделав, что в ту Коти отправляется,- и смотрит. Видит он, что дама, тщательно одевшись, в думах:

"Повеет ветер -
и встают белые волны
на взморье, о, гора Тацута!
Не в полночь ли милый
один идет через тебя?"

Сложила такую песню, и, ее услышав, он безгранично тронут был и перестал ходить часто в Коти.

И вот редким случаем зашел он в этот Такаясу в видит, что та дама, имевшая сначала вид такой достойной, теперь неряшливо одетая, узлом замотав на затылке волосы свои[31] - отчего лицо казаться длинным стало,- сама собственноручно держит ложку для риса и наполняет ею миску. Увидел это, и стало сердцу его неприятно,- так что и ходить к ней перестал. И потому та дама, глядя в сторону Ямато:

"В твою, о друг милый,
сторону я гляжу здесь одна.
Гора Икома![32 ]
Вы, облака, не скрывайте
ее, хоть лил бы и дождь!"

Так сказала она, и как раз тот, из Ямато - "приду!" ей сказал. Радостно ждала она, но дни шли за днями, и дама:

"Приду" - ты сказал мне...
И ночи проходят
одна за другой.
А я все люблю
того, кто столь ненадежен..."

Но хоть и сказала так она, кавалер больше здесь уже не бывал.


23

В давние времена кавалер и дама жили в провинции глухой. Кавалер был должен ко двору на службу отправляться и, о разлуке сожалея, ушел.

Прошел так год, другой и третий - и все не возвращался он, так что дама, ждать его устав, с другим - человеком к ней относившимся весьма заботливо и нежно - сегодня в вечеру быть вместе сговорилась[33], и как раз явился тот кавалер. "Дверь мне открой!" - стучал он, но, не открывая, она, стихи сложив, ему проговорила:

"Сменяющихся лет -
уж целых три я жду,
и ждать тебя устала...
И только в ночь сегодня
я ложе новое делю..."

Так ему сказала, а он в ответ:

"Лук "адзуса", лук "ма",
лук "цуки",- их много...
Ну, что ж... Люби
его, как я
любил тебя все эти годы".[34]

Сказал он и собрался уходить, но дама:

"Лук "адзуса"...- Натянешь
иль нет его, но все же -
с начала самого душа
моя, как прежде,
тебе принадлежит"[35].

Хоть и сказала так, но кавалер ушел обратно. В большом горе дама за ним вслед побежала, но настигнуть не удалось ей, и у ручья с водою чистой ниц она упала. Там на скале кровью, с пальца взятой, она написала:

"Того, кто не любит,
кто ушел от меня,
удержать я не в силах!
Настал, видно, миг, когда жизнь
уж исчезнуть должна..."
Написала она, и не стало ее.

VI

24

В давние времена жил кавалер. Той даме, что не говорила ему ни "да", ни "нет" и все же его пленила, послал сказать:

"Пуще, чем утром рукав,
когда по полю осенью
чрез кусты проберешься,-
увлажена моя ночь,
что сплю без тебя".

А играющая в любовь дама - в ответ:

"Не знаешь ты, что я -
та бухта, на которой
нет морской травы...
Рыбак же неотступно
до изнеможенья бродит..."[36]


25

В давние времена кавалер - в ответ человеку, который высказал ему свое сожаление в том, что он не смог добиться любви дамы, проживавшей в округе пятой улицы столицы, - сказал:

"Совсем нежданно -
в рукаве моем волненье,
как в гавани большой...
когда туда приходит
корабль китайский".[37]

26

В давние времена кавалер, придя к даме на одну только ночь, потом уж больше не приходил, отчего родитель дамы, рассердившись, схватил бамбуковую плетенку у умывальника и в гневе отшвырнул ее; дама же, увидев в воде лоханки лицо в слезах, так сложила:

"Нет боле никого,
кто б так страдал,
как я,-
считала я, а вот -
здесь под водой еще..."

Так сложила она,- и тот, не приходивший к ней кавалер, услышав это:

"То - я там был,
что виднелся тебе в водоеме...[38]
И даже лягушки
на дне под водою
плачут со мной в один голос".

27

В давние времена играющая любовью дама ушла от кавалера, отчего тот, в унынии:

"Почему же вдруг
так стало трудно мне
с тобой встречаться?
Ведь клялись мы с тобой -
ни капли не пролить!"[39]

28

В давние времена приглашенный на праздник цветов к дамам придворным, служившим у матери принца наследного, бывший офицером конвоя - кавалер так сложил:

"Вздыхаю всегда
по цветам, не успев
ими насытиться вдосталь...
Но никогда еще не было так,
как в этот вечер сегодня!"

29

В давние времена кавалер той даме, с которой был он едва знаком:

"Наши встречи с тобою
кажутся мне
единым лишь мигом,
но жестокость твоя
для меня бесконечна."
30

В давние времена кавалер во дворце проходил мимо покоев одной придворной дамы, и та имела, что ли, против него чего-либо, но только молвила: "Хорошо, хорошо! Вот посмотрим, что станет с листвой травы".[40]

И кавалер:

"Если кто клясть станет
того, в ком нет вины,-
на нем самом "забвенья" -
как говорят - "трава"
взрастет!"

31

В давние времена кавалер той даме, с которой был близок, год спустя так сказал:

"Ах, если б вновь
с пряжей клубок тот
минувшего нам намотать!
Если б ушедшее
вновь нынешним стало!"

Сказал он так, но она не почувствовала, видно, ничего, что ли...[41]

32

В давние времена кавалер навещал одну даму, что проживала в провинции Цу, уезде Убара. Показалось той даме, что он, на этот раз вернувшись к себе домой, уж более как будто к ней прийти не думает, и вот она - ему укоры,- он же:

"С камышей прибрежных
идет, все заполняя,
прилив - сильней, сильней...
Любовь к тебе, друг милый,
все так же возрастает!"

А она в ответ:

"Мысли сердца,
сокрытого, как в бухте тайной,
узнаю как я?
Веслом, пожалуй,- тем,
чем двигают ладью..."

Слова эти принадлежали человеку, живущему в деревне, и что ж - хороши ли, иль плохи они?

33

В давние времена кавалер даме жестокой:

"Сказать тебе - не в силах,
а не сказать - в волненьи
я терзаюсь сам...
Да, время наступило,
когда душа лишь плачет!"

Вероятно, сказано им это после долгих дум.
34

В давние времена кавалер той даме, с которой связь порвалась не по причинам сердца:

"Краткий миг свиданья
мы вместе завязали
узлом крепким...
И пусть в разлуке мы,-
потом ведь встретимся с тобою!"

35

В давние времена кавалер даме в ответ на слова: "ты, верно, забыл уж" -

"По тесной лощине
до самой вершины
вьется лиана...
"Конец" - говоришь ты, а я -
и не думаю вовсе!" [42]

36

В давние времена кавалер познакомился с дамой, любовью игравшей. Не уверен, что ли, в ней был он,- но только:

"Если ты не со мной,-
не развязывай нижней шнуровки,
хоть и будь ты вьюнком,-
цветочком, не ждущим
вечерних теней..."

В ответ она:

"Ту шнуровку, что вдвоем
завязали мы,
одна я, вплоть до встречи
с тобой, и не сумею,
видно, развязать!"

37

В давние времена Ки Арицунэ, куда-то уехав, не возвращался долго, и вдруг ему:

"Из-за тебя я привык
к думам тоскливым.
Не это ли люди,
что в мире живут,
"любовь" называют?"

И Арицунэ в ответ:

"Из-за меня, говоришь?..
Из-за того, кто и сам
столь неопытен,
что у людей спросить должен:
что ж такое любовь?"

38

В давние времена жил микадо - микадо Сэйин по прозванию. Августейшую дочь его звали Такаико. Принцесса эта скончалась, и в ночь похорон кавалер, живший рядом со дворцом, взглянуть собираясь на них, с дамой вместе - в ее экипаж усевшись - сюда подъехал. Долго он пробыл, а похоронная процессия все не выходила. Вздыхая, готов был он уже прекратить ожидание, и здесь, в этот миг, известный повсюду как любовный игрец, Минамото Итару, который явился также сюда посмотреть и, экипаж кавалера приняв за дамский, к нему приблизился и всячески старался игру начать,- в миг этот Итару, светлячка поймав, его бросил к ним в экипаж.

Сидевшая там дама, опасаясь, как бы при свете светлячка ее не увидали, его потушила. А сидевший с ней кавалер:

"Процессия выйдет - и всё
на свете этом для принцессы
окончится ведь свет погас...
Ты слушай плач: неужeли годы
уж все для ней прошли?"

А Итару в ответ:

"Да, в самом деле, слышу,
как жалобно рыдают.
Но то, что свет погас -
вот этого уж я
не знаю, право" [43].

Так он ответил. Для стихотворения первого в свете любовного игреца это было поистине обыкновенно.


VII

39

В давние времена юноша один влюбился в женщину, дурного ничего собой не представлявшую. Родитель деспот был у него и, опасаясь, что их любовь придет к завершению своему, эту женщину собрался изгнать из дома[44]. Решил он так, но все же пока еще не изгонял. А тот ведь сыном был,- влияния не имел еще и остановить его не мог. Дама также - как звания низкого - сил не имела для борьбы.

И вот за это время любовь их становилась все сильней, сильней...

Как вдруг родитель эту женщину изгнал из дома. Кавалер кровавые лил слезы, но помешать не мог.

Увели ее, и дама тем, кто шел назад[45 ]-

"Если он спросит:
доколе
вы проводили меня,-
до "реки" неустанных в разлуке
"слез" - вы ответьте ему!"

А кавалер - в слезах весь - так сложил:

"Если отвращенье,-
кому же будет трудно
расстаться с кем-нибудь?
Для меня же пуще
печаль теперь, чем раньше..."

Так сложил он и впал в беспамятство,- родитель же не знал, что делать. Решал он, полагая, что дело здесь в простом; он думал, что таким оно быть не могло, но так как тот на самом деле чувств лишился, в смятении, стал давать различные обеты.

Сегодня в сумерки лишился чувств от, и на другой лишь только день, в час пса, наконец, в себя пришел.

В старину вот как любили молодые люди, а нынешние старцы - как раз так, что ль, поступают?

40

В давние времена жили две дамы - родные сестры. Одна имела мужа из звания низкого, и бедного, другая - благородного, и с состоянием. Вот та, что имела мужа незнатного, в последних числах декабря[46], одежды вымыв верхние, сама сушить их на шесте развешивала. Желание большое было у ней, но непривычна к столь низкому труду она была и, платье надевая на шест сушить, в плечах его порвала. Не зная, что делать, только плакала и плакала она.[47]

И вот тот благородный кавалер, услышав это и сочувствием сильным к ней проникшись, послал ей то, что бросилось в глаза в миг тот первым - прекрасную одежду особ шестого ранга[48] и при этом -

"Когда фиалок
цвет густой темнеет,
на поле всем вдали,
растений разных глазу -
не отличить!" [49]

Смысл здесь, по-видимому, тот же, что н в стихотворении: "На равнине Мусаси" [50].

VIII

41

В давние времена кавалер, зная и зная, что дама та играет в любовь, все ж сблизился с нею. И, несмотря ни на что, приятной ему была она. Часто ходил к ней он, и все же беспокоился сильно; однако перестать ходить не в силах был; и так однажды дня два иль три - помехи были - к ней не пошел он; и тут ей так он:

"Даже след мой,
след от моих посещений,-
все тот же, что был...
А чьей уж тропою
стал он теперь?"

Так сложил он из подозрений к ней.

42

В давние времена жил принц, принц Кая по имени. Принц этот, пристрастный к дамам, к ним относился у себя при дворе с благосклонностью особой.

Была одна средь них очень красива, и не давала прохода ей молодежь. "У ней - лишь я один!" - так думал один из них; другой же, узнав об этом, письмо ей посылая, модель кукушки изготовил и...

"Селений, в которых
поешь ты, кукушка,
так много!
Сторонюсь от тебя я,
хоть и люблю..."

Так сказал он. Дама ж эта, ему желая угодить:

"Кукушка та, лишь о которой
сложилось имя так,
сегодня утром плачет...
Ведь в стольких хижинах от ней
так сторонятся люди!"

Время было - месяц май. И кавалер в ответ:

"Во многих хижинах... и все же -
кукушке этой верю!
Вот если б только голос
не смолк ее в селеньи,
где я живу..."

43

В давние времена жил кавалер. В провинцию назначенному другу проводы желая устроить, он позвал его к себе. Близким человеком был тот, и кавалер жену свою заставил чарки подносить, а в подарок одежду женскую решил отдать.

И вот кавалер-хозяин, стихи сложив, жене дал прикрепить к одежде той у места поясницы[51]:

"Для тебя, о, уходящий
друг, с себя я сняла
одежду - скорбь!
И без них я даже
теперь останусь" [52]
44

В давние времена жил кавалер. Нежно любимая дочь одного человека - как бы перемолвиться хоть словом с этим кавалером - все помышляла. Высказать все это трудно было, верно, ей, и заболела она. Уж при смерти сказала: "Вот, как я думала" - и, услыхав отец про это, весь в слезах кавалеру все передал, и тот в смятении прибежал, но девушка уж умерла. В тоске, унынии захирел он.

Время было - конец июня, были дни жары ужасной. Вечером играла музыка[53], а ночью слегка повеял прохладный ветерок. Светлячки высоко взлетали вверх. И кавалер тот лежал, на них смотря:

"Светляк летающий!
Ты доберешься
до неба самого,- скажи
ты гусям диким там, что здесь
осенний ветер веет".

"Сумерками дня
летнего, который
не хочет так темнеть,
с тоскою гляжу я, и невольно
грустно мне..."

45

В давние времена кавалер имел очень хорошего друга. Думали оба они, что ни на миг друг от друга не отойдут, но уезжал тот в провинцию[54], и с горестью сильной расстались они, Месяцы шли, и в письме, присланном другом: "Как грустно! С тобою не видимся мы; время проходит... уж не забыл ли меня? в отчаяньи ужасном я помышляю... сердца ведь людей в этом мире: с глаз лишь долой - сейчас и забвение".

Так он писал, и в ответ кавалер:

"С глаз долой - говоришь?
Так не кажется мне...
Ни минуты одной,
чтоб забыл я тебя,-
облик твой предо мной".

46

В давние времена у кавалера была дама, о которой нежно он помышлял: "Ах, как бы!..", но, однако, дама, про кавалера слыша, что он ветрен, все более бесчувственною становилась и ему сложила:

"Говорят, что много
рук, что зацепляют
у большой нусА[55].
Люблю тебя и все же
не верю я тебе".

А кавалер в ответ:

"Нуса большая... слава
такая создалась...
Ведь и струй течение
в конце концов находит
себе, как говорят, порог..."

47

В давние времена жил кавалер. В виду имея устроить проводы другу, он ждал его, но тот не приходил, и кавалер:

"Теперь я знаю,
что такое горечь!
Теперь без промедленья
туда, где ждут меня,
ходить я буду
48

В давние времена жил кавалер. Сестра его младая была красива очень, и он, наблюдая ее играющую на кото[56] -

"Юность и свежесть,-
корень на вид
так благороден!
В мыслях: кому же придется
травку младую связать..."[ 57]

А она в ответ:

"Травке младой,
зачем эти слова,
необычные столь?
Ведь открытым таким
тебя считала она..."

49

В давние времена жил кавалер. Ревнуя сам ревнующую его даму, он -

"Пусть возможно
нагромоздить раз десять
яиц десятки,-
можно ль верить
сердцу женщины?"

проговорил, а та -

"Пусть будет,
что росинки утра
останутся и днем...
Но кто ж будет верить
мужчины чувствам?"

II кавалер снова -

"Пусть возможно, что вишен цветы,
хоть ветер и дует,
не осыплются с прошлого года,-
увы, трудно верить
женскому сердцу!"

А дама снова в ответ -

"Еще безнадежней,
чем цифры писать
на текущей воде,
любить человека,
что не любит тебя!"

Эта дама в кавалер, что так состязались друг с другом в сравненьях неверности, были, верно, в тайной связи.

50

В давние времена кавалер при виде того, как один человек в саду перед домом хризантемы сажает, сказал:

"Посадить - посадишь,
но осени не будет,-
и не зацветут они.
Цветы и опадут, но корни,
они засохнут ли?" [58]

51

В давние времена жил кавалер. От одного человека ему прислали разукрашенные рисовые пирожки, и он в ответ:

"Кувшинки срывая
для меня, ты, о друг,
бродил по болоту.
Охотясь на поле, теперь
и я для тебя постарался" [59]

проговорил и послал фазана.

52

В давние времена кавалер встретился с дамой, с которой так трудно встретиться было, и в то время, когда еще говорили друг с другом они, запел петух.

"Что это значит,
что поешь ты, петух?
Ведь в сердце моем,
что не знает никто,
еще темная ночь..."

53

В давние времена кавалер даме, бывшей жестокой, сказать послал:

"Идти - я не иду к тебе...
И вот скитаюсь
по стезям сновидений...
На рукаве моем - что же:
роса ль с пространств небес?" [60]

54

В давние времена кавалер, не успев добиться той дамы, в которую был он влюблен:

"На вид ты уж больше
не любишь меня...
Но все ж каждый раз,
лишь слышу слова от тебя, -
верится им!"

55

В давние времена кавалер лежал - тосковал, вставал - тосковал и от чрезмерной тоски -

"Рукав мой - не шалаш
ведь из травы...
А все же -
стемнеет только лишь -
росы приютом станет".

56

В давние времена кавалер, любовь тайную имевший, жестокой даме:

"Отчаявшись в любви,-
себя гублю я сам!
"Из-за себя" - как червь,
живущий в водорослях, где и
жнет его рыбак".[61]

IX

57

В давние времена с легкомысленным сердцем в любовь играющий кавалер, построив дом себе в месте, называемом Нагаока, там поселился. В дворце там, по соседству, жили женщины - так, ничего себе...

Деревней было то, - и кавалер, жнецов послав на поле, стоял - смотрел. Тут женщины со словами: "То дело ли того, кто любит так в любовь играть?!" - гурьбой за ним в дом ворвались, а кавалер, бежав от них, во внутренних покоях дома скрылся. Тогда они: -

"В запустеньи...
увы, столько лет уж
жилище!
И вестей о себе,
кто здесь жил,- не дает".

Так сказали они и продолжали толпиться тут. Тогда кавалер:

"Да, увы, заросло
травой сорной жилище
в запустеньи это...
И вот на мгновенье
столпились демоны тут" [62].

Так проговорил он, а они ему опять: "А мы - подбирать колосья!" Тогда он:

"Когда я услышу -
отчаявшись в жизни, что вы
колосья собираете,
пойду и я, пожалуй,
с вами на поля!" [63]

58

В давние времена кавалер, что-то имея против столицы, задумал поселиться на "Горе Восточной"[64] и -

"Невмочь мне стало жить!
Пришла пора... отправлюсь
себе искать приюта
в селеньях гор,
где б мог себя сокрыть!"

Итак, он сильно занемог, был на краю смерти, во брызнули в лицо ему водою - жизнь вернулась...

"Поверх меня - роса
лежит... Что это? Брызги
с весла ладьи,
что перевозит
через реку небес?" [65]

Сказал, и жизнь к нему вернулась.

59

В давние времена жил кавалер. Он был занят придворной службой, и сердце его было неверное, отчего жена его обратилась к человеку, ей обещавшему: "Тебе я буду верен", и с ним в провинцию уехала. Кавалер этот отправился посланцем в храм Уса-Хатимана[66] и, услышав, что она теперь женой чиновника в одной провинции, на обязанности которого лежало принимать послов, ему сказал: "Заставь жену свою мне чарку подавать,- иначе пить не буду". Когда та чарку подала, он, взяв на закуску поданные померанцы, так сказал:

"Когда я вдыхаю
аромат померанцев,
ожидающих мая,-
чудится прежней подруги
рукавов этот запах..." [67]

Так сказал он,- и она, все вспомнив, стала монахиней и удалилась в горы.


60

В давние времена кавалер дошел до Цукуси[68] и, услыша, как за занавесью говорят[69]: "О, он любит любовь. Повеса он".-

"Если перейдет кто
реку Сомэгава,
что есть "река Окраски" [70] -
не может быть, чтоб цвета
не было на нем" [71].

Сказал он, а дама в ответ:

"Если б было все - как имя,
то ветрен должен быть
наш "Забавы остров".
А говорят - напрасно
он прозван так..." [72]

61

В давние времена кавалер годы целые вестей о себе не подавал, и дама - разумной, видно, не была она,- склонившись на слова пустяшные другого, служанкой стала у него в провинции; и тут пришлось ей выйти к тому - своему прежнему знакомцу - подавать обед. Волосы длинные свои она уложила в шелковый фуляр[73], а на себя надела одежду, длинную с узорами Тояма. "В ночь эту ту, что здесь была,- ко мне пришли!" -кавалер хозяину сказал, и тот ее прислал. "Меня не узнаешь ты?" - кавалер сказал и...

"Прежняя прелесть,
куда она скрылась?
Как вишня, ты стала,
цветы у которой
совсем облетели..."

Проговорил он, а она, стыд ощутив, ответа не дала ему, в когда тот к ней вновь: "Что ж не отвечаешь ты мне?" - она сказала: "Слезы льются - и глаза мои не видят, и сказать что-либо не в силах я". Кавалер тогда:

"И это она,
та, что бежала
от свиданья со мной?
Годы прошли, а жестокость ее -
будто растет все!"

Сказал и, одежду сняв, ей подал, но она, разодрав ее, бежала. И куда ушла - не знают...

62

В давние времена дама пожилая, но в сердце еще хранившая пристрастье к житейским наслаждениям, думала: "А, как бы познакомиться мне с этим столь чувствительным кавалером!" Но случаев удобных высказать свое желанье у нее не было, почему она собрала своих сыновей и им рассказала свой будто бы сон. Из них двое дали ей решительно бесчувственный ответ, а третий разгадал ей так: "Сон приведет к тебе хорошего кавалера", и вид у дамы пожилой был очень довольный. "Все другие лишены чувства. Как бы познакомить ее с этим Дзайго-Тюдзё" - было в мыслях сына. Он встретил его на охоте. Взяв коня под уздцы, он сказал ему: "Так и так, вот в чем дело". Тот сжалился и, к ней отправившись, лег с нею. Но вот после этого кавалер тот показываться перестал, отчего дама, придя к его дому, стала подсматривать сквозь щели ограды.
Кавалер, заприметив ее, сказал:

"ДО ста лет -
одного лишь не хватает!
Водоросли-кудри...
Облик этот предо мною,-
видно из любви ко мне".

Сказал он и, приказав оседлать коня, поднялся уходить. Видя это, та, не разбирая терновников, шиповников, в смятении побежала и, домой придя, легла. Кавалер же стоял и тайком подсматривал, что делала дама; видит: она лежит и вздыхает...

"Значит и сегодня
одна без милого в ночи
лежать я буду!
Лишь подостлав одну одежду
на узком ложе".

Проговорила она, и кавалеру стало жаль ее; и он ночь эту с нею спал.

Вот пример того века. Любил ли даму он иль не любил, но сердце было у кавалера, что разницы не показывало этой.


63

В давние времена кавалер, ввиду того, что дама не вступала с ним тайком в сношения, в волнении: где она? - сложил:

"Если бы стал я
веющим ветром,-
за жемчужные завеси,
щель отыскав,
постарался б проникнуть!"

И дама в ответ:

"Неуловимым ветром
хоть и стал бы ты,-
в жемчужных занавесках
кто б тебе позволил
щель найти" [74]

X

64

В давние времена жила дама, что была любимицей микадо и имела разрешение на цвета[75]. Была она двоюродной сестрой той фрейлины, что была матерью микадо. Во дворце служивший кавалер - из Аривара[76] - еще очень юн был и с этой дамой был знаком.

Кавалеру разрешались еще покои дам[77], и он, уходя туда, где была дама, около ней все время пребывал. "Это невозможно! И ты погибнешь сам... Не поступай так!" - говорила дама[78], а он:

"Любви уступила
осторожность моя...
И если так будет, но с тобою зато
встречаться могу я,-
пусть будет!"

Сказал... и она в свой собственный покой[79] ушла,- но он, еще пуще не остерегаясь хоть бы того, что люди их увидят, к ней в покой пришел. Отчаявшись совсем, дама в дом родной уехала. А тот: "Вот хорошо!" - подумав, туда к ней стал ходить, и люди, об этом слыша, все кругом смеялись.

Ранним утром, как видал управляющий дворцом, он возвращался во дворец, сам снимал обувь и внутрь, на место ее бросал[80]. Все время непристойно так вел себя он, и судьба его должна была пропасть так понапрасну, так что кавалер этот, поняв, что в результате погибнет он, к богам[81] и буддам воззвал: "Как-нибудь сдержите вы это мое сердце!",- но чувствовал одно, что возрастает все более оно; чувствовал одно, что любит безудержно... Тогда, позвав кудесников и чародеев, ушел, чтобы свершить обряды очищения от наваждения - чтоб любовь прошла. Очистился уже,- а тоски размеры еще больше возросли. Он чувствовал одно сильней любовь его, чем была раньше...

"То очищенье,
что в реке "Омовенья" свершил,
чтоб не любить мне,
увы, оказалось
неугодным богам!"

Лицо и вся наружность микадо прекрасны были, и когда дама слышала, как на заре он, приняв в свое сердце будды святое имя, голосом столь величавым призывать его изволит, горькими слезами обливалась: "Такому государю и не служить .. Вот жребии неудачный, вот печаль! Им - тем кавалером - связана я вся..." - так говоря, рыдала.

Пока происходило так, микадо услыхал об этом всем и кавалера в ссылку сослал, а даму фрейлина, ее сестра, из дворца[82] удалила и в сарае родного дома в наказание заключила... И она, в сарае заключенная, рыдала:

"Из-за себя" - как имя
того червя, живет что на траве
морской, что жнет рыбак...[83]
Навзрыд рыдаю,-
на свет же не ропщу".

Так плакала она, а кавалер из места ссылки в ночь каждую сюда являлся[84] и, на флейте красиво так играя, голосом прекрасным столь жалобно пел песни. Поэтому она, заключенная в сарае этом, что тут он, знала, но свидеться, конечно, не могла.

"Как-нибудь все же..."
ты думаешь, верно.
Печально так это...
Не знаешь ты, значит,
что есть я - и нет."

Так думала она. Кавалер же, не видясь с дамой, бродя вокруг, так пел:

"Без толку прихожу
сюда я... возвращаюсь...
Причина все одна:
влечет меня желанье
тебя увидеть!"


65

В давние времена у кавалера было в провинции Цу поместье, и он, с собою взяв и братьев, и друзей, по направлению к Нанива отправился. На взморье глядя, он увидел, что там суда и -

"Тебя, порт Нанива, сегодня
вижу я, и в каждой
из твоих трех бухт - ладьи...
Не те ль ладьи, что этот свет,
гнушаясь им, переплывают?"

Все в восторг пришли и домой возвратились.

66

В давние времена кавалер в феврале месяце отправился на прогулку в провинцию Идзуми, захватив с собою друзей. В провинции Коти увидели они гору Икома, облака на которой, то скопляясь, то рассеиваясь, вздымались неустанно. С утра облачно было, днем прояснилось. Снег ярко-белым покровом лежал на ветвях дерев. Прк виде этого один лишь изо всех тех путников сложил:

"И вчера, и сегодня
кружитесь вы, облака,
и скрываете все...
Видно, не по сердцу вам
леса из цветов" [85].

XI

67

В давние времена кавалер отправился в провинцию Исэ.

Когда он проходил по побережью Сумиёси, в селеньи Сумиёси, уезда Сумиёси провинции Цу, было так красиво, что он сошел с коня и шел пешком. Один из путников сказал, воспевая побережье у Сумиёси:

"Дикие гуси кричат,
Цветут хризантемы...
То - осень, и все же
весной среди всех берегов
Сумиёси прибрежье!" [86]

Так сложил он, и никто больше стихов не стал слагать[87].

68

В давние времена жил кавалер. Кавалер этот отправился в провинцию Исэ в качестве "охотничьего посла"[88]. Родительница принцессы-жрицы послала ей сказать[89]: "Встреть и принимай его заботливей, чем прочих послов". Так как были то слова родительницы, принцесса-жрица приняла его очень радушно. Утром она отпустила его на охоту, вечером поместила в своем дворце. Во время этих радушных забот они заговорили друг с другом. На вторую ночь кавалер стал уговаривать во что бы ни стало ночью им друг с другом повстречаться. И дама со своей стороны не была склонна к тому, чтобы с ним ни в коем случае не повидаться. Но так как глаз вокруг было очень много, свидеться с ним ей было трудно.

Ввиду того, что был он послом главным, она положила его спать невдалеке от себя. Ее покой был здесь поблизости, и дама, дав людям успокоиться, в четверть первую первого часа ночи отправилась к нему. Кавалер с своей стороны не спал, а лежал только, смотря по направлению ее покоев. И видит он при облачной луне тень человеческую: пред ним предстала она, в предшествии младого отрока. Кавалер в сильной радости ввел ее в свою спальню, и оставалась она у него с первой четверти первого часа до третьей четвертого, когда - не успев еще ни о чем с ним переговорить - она вернулась к себе. Кавалер в сильной печали не спал. Рано утром, хоть и был он в тоске, но посылать к ней от себя было неудобно, отчего в волнении он ждал вестей оттуда[90]. Вскоре после рассвета пришла весть от нее - без слов, одно стихотворение:

"Ты ль пришел?
Была ль я у тебя?
Не знаю, не ведаю я...
Был ли то сон, иль явь то была.
Спала ль я, иль была бодра?"

Кавалер, весь в слезах, сложил такое стихотворение:

"Я сам блуждаю
во мраке сердца,
обуянного тьмой!
И сон то был, иль явь -
узнаем ввечеру..."

Сложив так, он послал ей; сам же отправился на охоту. Хоть и бродил он по полям, сердце ж его было не здесь: он думал, что этой ночью, уложив всех спать, он поскорее с нею встретится. Однако правитель провинции той, бывший также и хранителем храмов Ицука, прослышав, что здесь есть охотничий посол, всю ночь с ним пропировал, так что тот совершенно не был в состоянии с ней встретиться. Когда же рассвело, ему предстояло перейти в провинцию Овари, отчего и кавалер, и дама проливали втайне от всех горькие слезы, но свидеться все ж не могли. Когда мало-помалу ночь рассвела,- на чарке, присланной от дамы, было написано стихотворение; взял он, взглянул - там было написано:

"Вот это - так река!
Что пеший путник перешел
и не замок..."

Конца ж не было. На другой стороне той же чарки углем от факела он приписал конец стихотворению:

"Но будет он опять заставу
на "склоне встреч" - переходить".
69

В давние времена кавалер на пути обратном из посольства к местам охот остановился у Оёдо и здесь, к отроку принцессы-жрицы обратившись, проговорил:

"Где топь та, где рыбак
"морские сосны" жнет?
Двигая веслом,
ты научи меня,
ладья рыбачья" [91].

70

В давние времена кавалер был у принцессы-жрицы в Исэ в качестве посланца от двора, и там ему дама[92], говорившая всегда принцессе той лишь о делах любовных, от себя сказала[93]:

"Потрясающе-стремительных
богов запретную ограду
готова я перешагнуть!
Так видеть хочется его -
из дворца гостя..." [94]

А кавалер в ответ:

"В любви томишься? - Что же...
Попробуй - и приди!
Не путь то, на котором
потрясающе-стремительных
богов запрет лежит..."

71

В давние времена кавалеру с дамой, жившей в провинции Исэ, свидеться вторично не удалось, и он собрался уезжать в соседнюю провинцию и при этом страшно на нее роптал; тогда дама:

"На побережье Оёдо сосна
жестока разве? - Нет!
Упреки шлют ей только...
и волны те, что сами
бегут от ней..."

72

В давние времена кавалер, зная, что там она, но даже весть послать ей от себя возможность не имея, бродил вокруг ее жилища и размышлял:

"Глазами - вижу,
руками же достать
тебя я не могу...
Ты словно лавр, что на луне
растет!"

73

В давние времена кавалер, ропща сильно на даму, ей -

"Скалистых нет
меж нами гор
нагроможденных...
А дней без встречи сколько
прошло в любви!"
74

В давние времена кавалер даме, жившей в провинции Исэ, сказал: "Возьму тебя в столицу я н там встречаться будем!" - на что дама:

"У той сосны морской,
что в Оёдо на побережье
растет,- сердце
в покой приходит,
хоть и не говорит она..."

Сказала... и стала еще более жестокой. Тогда кавалер:

"И как сосна морская,
с промокшим платьем рыбаки -
которую жнут, сушат,-
за то свидание приняв,
на том остановиться хочешь?"

А дама:

"Морские сосны, что растут
между скалами,-
всегда они бы были!
Прилив же, иль отлив,
а раковинки будут..."

Кавалер опять:

"От слез насквозь промок,-
хоть выжимай,-
рукав мой!
Что это? Капли то - сердцА
жестокие людей на свете?"

Действительно, то была дама, с которой сблизиться так трудно было[95].

XII

75

В давние времена, когда императрица Нидзё еще именовалась фрейлиной-матерью наследного принца, она отправилась однажды на поклонение своим родным богам, и тут кавалер, начальником конвоя служивший, при раздаче наград всем бывшим, пожалован был из рук ее самой,- и он, стихи сложив, почтительнейше их ей приподнес:

"Сосна в ОсиО,
что в Охара,- у ней
в сегодняшний день
встают, верно, картины
века богов!" [96]

Сказал он так... И в сердце так же грустен был. Что думал он? Про то неизвестно...

76

В давние времена жил микадо - по имени микадо Тамура. Во времена те же жила статс-дама по имени Такакико. Она скончалась, и посмертные обряды свершились в храме Ансёдзи, в конце марта. Все благоговейно подносили приношения, и этих приношений поднесенных тысячи скопились. Большинство предметов принесенных к ветвям дерев было прикреплено[97], и когда все это поставили пред храмом, то было так на вид, как будто горы сами к храму двинулись[98].

И вот бывший тут Фудзивара Цунэюки, служивший в чине удайсё[99], как служба кончилась, созвал всех умевших стихи слагать и их заставил воспеть в стихах весны настроения, темой взяв сегодняшний обряд. Начальником правого конюшенного приказа служивший кавалер сложил так,- причем взгляд его иной был[100]:

"Горы все сюда
перебрались сегодня на
свиданье...
Весну на прощанье -
то навестить пришли..."

Сложил он так и, если посмотреть на стихи сегодня,- не очень хороши они. Тогда же - других, что ль, лучше они были,- только все восхитились ими.
77

В давние времена жила статс-дама по имени Такакико. Она скончалась, и обряды на семью-седьмой день свершались в храме Ансёдзи. Тогда же жил и удайсё[101] Фудзивара Цунэюки. Он был при тех обрядах и на пути возвратном заехал в дворец Ямасина, где проживал принц - священнослужитель Ямасина. Там пущен был водопад, проведена ручьем вода - искусно все было устроено, и Цунюэки принцу молвил: "Все это время издали служу я вам, вблизи служить еще не приходилось... Сегодня же вечером я здесь к услугам вашим".

Обрадовался принц и приказал устроить помещение для ночи. Однако Цунэюки, от принца выйдя, со своими спутниками стал совещаться: "Прислуживаю в первый раз я принцу... Возможно ль так оставить это? Когда, в свое время, был приезд высочайший в Сандзё[102], нам был доставлен с побережья Тисато в провинции Ки очень красивый камень[103]. Так как был он поднесен нам уже после высочайшего приезда, его поставили в канавку перед помещением одного человека. Принц любит островки[104]. Ему этот камень преподнесем!"- сказал так он и из приближенных людей своих послал за ним. Спустя недолго они принесли его. Камень этот на вид был еще лучше, чем понаслышке "Преподнести его так - слишком просто",- сказал Цунэюки и приказал своим стихи сложить Правого конюшенного приказа начальником бывший кавалер, зеленый мох нарезав,- с подобием картины на лаке,- стихи сложив такие, камень преподнес:

"Недостаточно, конечно...
но заменим скалой!
Нет средств ведь показать
тебе сердцА, цвета чьи
людям не видны..."

Так сложил он.

78

В давние времена в одном роду родился принц[105]. В комнате родильницы все стихотворения слагали. Дедом приходившийся двоюродным новорожденному кавалер сложил:

"У врат моих - в ладоней
тысячу бамбук
расти коль станет, -
летом иль зимою - кто ж
под ним не сможет скрыться?" [106]

79

В давние времена был человек, который в разрушенном жилище цветы глициний посадил. Они цвели очень красиво. В конце марта, когда накрапывал дождь, он, цветов нарвав и их преподнося одной особе, так сложил:

"Промок я насквозь,
но все ж, невзирая,
нарвал я глициний!
Подумал - не много весенних
осталось уж дней..."

80

В давние времена проживал один вице-канцлер.

Себе устроив очень красиво жилище у реки Камогава в округе линии шестой, он там и поселился. В конце октября, когда во всем цвету пышнели хризантемы, когда клен красный тысячью цветов взору представлялся, созвав своих всех сыновей, он с ними ночь напролет развлекался за вином, когда же ночь сменялась уж рассветом и уходить собрались все, слагать все стали стихотворения, восхваляя красу того дворца.

Бывший тут же ничтожный старец[107], внизу у деревянной галереи бродивший[108], когда все кончили слагать, сложил.

"Когда ж успел
сюда прийти я в Сиогама?
И вам сюда б, челны...
Что в утренней тиши
за рыбной ловлей..."

Если поехать в провинцию Митиноку, то местностей красивых очень будет много. Но нет у нашего микадо, во всех шестидесяти слишком провинциях, такого места, чтоб похоже на Сиогама было. И вот поэтому тот старец, дворцом восхищаясь, и сложил: "Когда ж успел сюда прийти я в Сиогама..."
81

В давние времена жил один принц - принц Корэтака по имени. Дворец был у него в местности Минасэ в сторону туда - к Ямадзаки. И каждый раз, когда во всем цвету бывали вишни, он направлялся в этот дворец. В это время с собою брал обычно он кавалера, что служил начальником правого конюшенного приказа. Прошли года и поколения с тех пор,- давно уж это было, от чего и имя кавалера в забвение погрузилось[109].

Однажды принц, не очень охоте предаваясь[110], за вином все время сложением занимался стихов японских[111]. Вишни в замке у взморья Катано, где на этот раз происходила охота, были особенно красивы. Под сень этих дерев сойдя и наломав ветвей, украсив ими свои прически, все здесь бывшие - и высшие, и средние, и низшие - стихи сложили. Кавалер, начальником приказа конюшенного бывший, сложил.

"Если бы на свете
никогда не цвели
цветы вишни,-
сердце волнений
не знало б весною..."

Так сложил он. А стихи другого: -

"Лишь потому, что цветы
облетают,
милей они вдвое...
В суетном мире
что может быть долгим!"

таковы были.

Когда они, поднявшись из-под сени дерев, в обратный путь направились, смеркаться день стал. Тут люди, бывшие при принце, с поля - из Минасэ - принесли вина. "Вино это давайте выпьем",- молвил принц, и все, отправившись искать хорошее местечко, до местности добрались, "Рекой небес" что называлась[112]. Вино принцу подносил тот кавалер - начальник конюшенного приказа. К нему принц обращаясь, проговорил: "Темой взяв, как мы с охоты у Катано сюда пришли к "Реке небес", стихи сложи и вместе с чаркой мне их преподнеси!" И тот сложил и принцу преподнес:

"Весь день на охоте
провел я в надежде
ночлег получить у "Ткачихи"...
И вот уже здесь я - в долине
"Небесной реки"..."

Так сказал он, и принц эти стихи несколько раз повторил, ответа же дать не мог он[113]... В свите служил Ки Арицунэ. И он ответил:

"Ткачиха ждет здесь друга,
который лишь однажды
приходит в целый год...
И нет той здесь, кто мог бы
ночлег тебе тут дать".

Вернувшись, все вошли во дворец. Здесь до поздней ночи вели за вином они беседу, пока принц-хозяин, опьянев, не собрался идти к себе. Луна - то было в одиннадцатый день - также уж клонилась к закату, отчего тот кавалер сложил:

"Не успели еще
налюбоваться тобой, о луна,
а ты уж прятаться хочешь...
О, гребни тех гор, если б вы,
ее не приняв, убежали!" [114]

Почтительно от имени принца[115] Ки Арицунэ:

"Вот, если б пики
все без исключенья
в равнину превратились...
Гор не будь гребнистых,-
и месяц не зайдет!"
82

В давние времена наезжавший в Минасэ принц Корэтака однажды на обычную охоту туда отправился, и в свите у него был кавалер - начальник конюшенного приказа. Прошло несколько дней, и принц вернулся во дворец. Принца проводив, скорей к себе уйти думал кавалер, но тот - то жаловал вином, то собирался дать подарок[116] - и не отпускал. И кавалер в беспокойстве:

"Себе не связал
и травы в изголовье...
Пусть даже ночь
как осенью будет,-
сердце ж в тревоге..." [117]

Так сложил он. Время было - конец марта. Принц, не отправляясь на покой, провел всю ночь.

Так приходил и служил принцу кавалер, как вдруг нежданно принц постригся и жить стал в месте, что прозывают Оно. Когда в январе кавалер явился поздравить принца, у подножья горы Ниэ снегу было очень много. Когда, с усилием добравшись до покоев принца, он предстал перед ним,- в унынии и скуке был тот печален очень, отчего и кавалер понемногу задержался, и они с принцем вели беседы, вспоминая то прежнее, то нынешнее. Но все же, как ни думал кавалер: "Служить бы принцу так хотелось мне",- были у него дела официальные, не мог ему служить остаться он и, ввечеру собравшись в путь обратный,-

"Забыв про все -
"не сон ли это?" мнится...
Иль думал я когда -
прийти тебя увидеть,
пробившись чрез снега?" [118]

так сказал он и в слезах домой вернулся.

83

В давние времена жил кавалер. Сам низкого он звания был, но его мать была принцессой.

Мать эта проживала в месте, называемом Нагаока. Сын в столице на придворной службе был, отчего и не мог часто ее навещать. Единственным сыном он был у ней, и та печаловалась очень.

И вот однажды, в декабре, от нее письмо спешное пришло. Испуганный - взглянул, но ничего особого там не было:

"Состаришься - наступит,
говорят, разлука
неизбежно...
И все сильней тебя я видеть
хочу, о сын мой!"

Так было там. Увидев это, он, на лошадь даже не успев усесться, отправиться решил и, весь в слезах, по дороге думал:

"О, если б не было на свете
разлуки неизбежной!
Хотя б для тех детей,
что молят
о жизни в тысячу веков..."

84

В давние времена жил кавалер. Тот господин, которому служил он с отроческих лет, в монахи постригся[119]. В январе непременно он навещал его. Была у него официальная при дворе служба, отчего не мог он постоянно того навещать. Однако приходил к нему все с тем же прежним сердцем.

Раз собралось у того много его прежних слуг - и мирян, и уже духовных. "Январь месяц - дело особое..." - хозяин заявил и пожаловал вином[120]. Снег, просыпанный как будто, падал и весь день не прекращался. Все, опьянев, стихи слагали, темой взяв: "Как мы заключены в снегу".

"Хотел с тобой бы быть,
но не иначе -
как разделить себя пришлось бы...
От глаз не отступая
грудится снег,- как сердце хочет" [121].

Так сложил кавалер, и тот очень этим восхищался, сняв с себя одежду, он ему ее пожаловал.


XIII

85

В давние времена очень юный кавалер сговорился вместе с юной дамой[122]. У обоих родители были, отчего, в себе затая, они, высказавшись лишь, на том и остановились[123].

Прошли годы, и от дамы весть пришла: "Ну, что ж... Осуществим то дело!" - На что кавалер, стихи сложив, послал ей. При этом что он думал?..

"До сих пор на свете
не было людей,
что не забывают!
Ведь и у нас так много
лет прошло различных..." [124].

Сказал он и на этом покончил. Впоследствии и кавалер, и дама служили вместе во дворце.

86

В давние времена кавалер отправился в провинцию Цу, уезд Убара, в селение Асия - навестить свои владения - и поселился там. В старинном стихотворении поется:

"Ни минуты свободной
нет у тех, кто на взморье
у Асиноя соль добывает...
И вот я пришла к тебе, милый,
не украсив себя даже гребнем".

Это поется про это селение. Именно это место и .зовут "Взморьем Асия".

Этот кавалер имел кое-какую службу при дворе, и на этом основании у него раз собрались чины дворцовой стражи. Старший брат его был также стражи офицером.

Гуляя по берегу морскому перед домом кавалера, они сказали:

"Взберемся посмотреть на водопад "Холст распростертый", что, говорят, здесь на горе находится!" [125]

Взобравшись, взглянули,- водопад тот от всех других отличен был: высотою в двадцать саженей, а в ширину пять целых саженей скала была, и сверх ее как будто белый холст ту скалу обволакивал. Над водопадом выдавался камень, величиною с круглую цыновку для сиденья. Вода, бегущая поверх того камня, спадала каплями величиной с каштан иль малый апельсин[126]. И все, здесь бывшие, в стихах тот водопад воспевать стали. Первым сложил тот стражи офицер:

"Век мой... сегодня
иль завтра настанет...
жду... в ожиданьи -
жемчужины слез...
Чего же здесь больше?" [127]

Хозяин сложил вслед за ним:

"Как будто там кто-то
стоит, рассыпая
жемчужные перлы...
И беспрерывно летят всё они,
рукав же мой узок" [128].
Так сложил он, и все присутствующие - смешно им стало, что ли,- но стихи читать перестали[129].

Возвратный путь далек был, и когда все проходили мимо жилища покойного первого сановника двора[130], уж день стемнел.

Когда обратили взоры в сторону ночлега, во множестве виднелись огни рыбаков на ловле[131]; тут кавалер, хозяином бывший, сложил:

"Что это - звезды,
ясной ночью... иль светляки
на побережье?
Иль огни, что рыбаки
в моей жгут стороне?"

Так сложил он, и все домой вернулись.

В эту ночь дул южный ветер, и остатки волн все ж были очень высоки.

Ранним утром девочки из дома вышли и, набрав прибитые волнами плававшие "морские сосны", их в дом принесли. Взяв от девочек, водоросли эти положили на поднос и, листьями дубовыми покрыв, подали. На листьях этих так написал он:

"Сам бог морей "сосной морской" -
чем дорожит, чем украшает
главу свою -
для вас, друзья,
не поскупился!"

В этой песне жителя деревни были ль слоги лишние, иль их не хватало" [132].
87

В давние времена собрались однажды вместе кое-какие приятели, не очень уж молодые. Глядя на луну, один из них -

"По большей части
не любят месяца...
Их много
наберется - старость
наступит человека!"

88

В давние времена не бывший в низком звании кавалер любил одну даму, превосходившую его своим положением. Прошли годы...

"Когда я умру
от любви, что никто из людей
не знает,- кого из богов
понапрасну
в смерти моей обвинят?"

89

В давние времена кавалер любил даму, бесчувственною бывшую, все помышляя: "Ах( как бы это!.." Стало ли ей жалко его, но только ему она сказала: "Ну, если так, то завтра через перегородку поговорим хотя бы!.." - и тот доволен был безгранично, но, опять в сомнениях, ей, ветку красивую от вишни сломив,-

"Вишен цветы
так блистают сегодня...
Но, увы, трудно верить
тому, что случится
завтра в ночи!"

Такое, по-видимому, настроение у него было.

90

В давние времена кавалер, горюющий о том, что месяцы и дни уходят,- в конце марта -

"Как то ни жалко,
но сегодняшний день,
день последний весны,-
увы, превратился
уже в вечернюю тень!"

91

В давние времена кавалер, любовью томясь, то приходил, то вновь возвращался и, даме весточки даже не в силах послать, так сложил:

"У камышей прибрежных
без перекладины ладья...[133]
И сколько же десятков
раз сюда приходит и уходит
она - никто не знает..."

92

В давние времена кавалер, будучи низкого звания, любил даму, положения очень высокого. Было так, что ли, что не мог питать он, видимо, надежд никаких, но только, лежа, думал он с тоской, вставал и тосковал и, в отчаяние придя от дум, сложил:

"Лишь равную себе
любить должны мы....
Где ж пары нет,
где низкий и высокий,-
одно страданье лишь!"

В давние времена также такие вещи случались. Не закон ли это в этом мире?

XIV

93

В давние времена жили кавалер и дама. Как-то случилось, что он перестал быть с нею. После этого у той появился кавалер другой, но так как у них уже ребенок был, то хоть и не подробно, но все же изредка он посылал ей известия о себе.

Дама эта умела писать картины, почему и кавалер однажды ей послал веер, чтоб разрисовала. Но ввиду того, что как раз в те дни у нее был тот, другой,- она день или два ему не отсылала обратно, почему первый кавалер в негодовании послал сказать ей: "Того, о чем просил я тебя, ты до сих пор не выполнила. Конечно, так оно и должно было случиться! Я знаю это... Но все же я не могу сдержать свое негодование и не упрекнуть тебя". И послал при этом ей стихотворение; время было осенью:

"Осенней ночью забываешь
день весенний...
Видно, дымки, что весною,-
роса, что осенью встает,-
сильней гораздо!"

Так сложил он, а дама в ответ:

"Осеней тысячи
можно ль сравнить
с весной хоть одною?
Однако и клен, и цветы
осыпаются равно..."

94

В давние времена жил кавалер, служивший императрице Нидзё. Постоянно соприкасаясь с одной дамой, служившей там же, он полюбил ее. "Ах, как бы - хоть через перегородку - с тобой встретиться и рассеять безотрадные думы, которых столько накопилось!" - сказал он ей, и дама, под величайшей тайной, через перегородку с ним повстречалась. Ведя беседу, кавалер -

"Моя любовь сильней,
чем та, у Волопаса...
"Реку небес" - преграду,
что здесь нас разделяет,
ты уничтожь теперь!" [134]

Понравилось ей стихотворение это, и с ним встретилась она.

95

В давние времена жил кавалер. Пока он так и этак с дамой говорил, шли месяцы и дни. Но так как не была она из дерева иль камня, то сердце тронуто, что ль, было ее,- но только в конце концов сжалилась она над ним. Время было - середина месяца июня. У дамы на теле один иль два нарыва появились, отчего она ему сказать послала: "Теперь уж ничего иного нет на сердце у меня. Но у меня образовались один иль два нарыва, и время очень жаркое... Когда слегка повеет осенний ветер,- непременно с тобой встречусь". Но когда настала осень, отец дамы, услыхав, что думает она к нему идти, бранить ее стал и выговоры делать. И вот ее брат старший внезапно появился за ней самой, и дама, подняв один из первых красных листьев клена, на нем стихи написала:

"Осенью",- тебе
сказала я, и все же
ничего не вышло!
Листвой дерев засыпанным
ручьем все оказалось!" [135]

Написала она и, оставив, сказала: "Если оттуда пришлют как-нибудь,- отдайте это",- и ушла. И затем в конце концов хорошо ли ей стало иль плохо, куда она девалась - неизвестно было. И тот кавалер произносить заклятия стал, за спиной в ладоши ударяя[136]. Дело страшное. "Заклятия на людей... подействуют ли, нет ли,- теперь посмотрим!" -так говорил он.

96

В давние времена жил великий канцлер Хорикава. В день, когда пир, по случаю его сорокалетия, справлялся в доме на линии девятой, кавалер в чине тюдзе бывший,-

"Рассыпьтесь и сокройте
собою все, о, вишен
цветы! Чтоб старость,
грядущая сюда,
с дороги сбилась.."


97

В давние времена жил один великий канцлер. Ему служивший кавалер в сентябре, ветку сливы изготовив и к ней фазана прикрепив[137],- почтительно поднес:

"Для тебя, государь,-
что опора моя,-
цветы, что я рву,-
года времен
не различают совсем!"

Так сложил он, и канцлеру чрезвычайно стихи понравились, так что он тому - служившему ему - пожаловал награду.

98

В давние времена, в день состязаний на ристалище правой гвардии, в стоящем напротив экипаже, из-под нижней занавески, слегка виднелось лицо дамы[138], и кавалер, в чине тюдзё бывший, так сложил:

"Не вижу" тебя - не скажу,
и "вижу" сказать не могу...
Придется бесплодно весь день
в тоскливых мечтах провести мне
с любовью к тебе..."

А дама в ответ:

"Знаешь, кто я, иль нет,-
зачем же тут бесплодно -
так различать?
Любовь одна должна служить
верным руководством!"

Впоследствии он узнал, кто она.

99

В давние времена кавалер проходил как-то между дворцом Корёдэн и другим, и из покоя одной благородной дамы ему сказали: "Называешь ты "траву забвения" травою "тайны"?" - и с этими словами траву ту ему показали. Кавалер, траву взяв[139]:

"Ты видишь, вероятно,
что поле все покрыто
забвения травой...
Но эта тайна лишь одна
и в будущее вера!"

100

В давние времена жил некий человек, Аривара Юкихира по имени, пост занимавший офицера левой дворцовой гвардии. О том прослышав, что в доме у него вино хорошее имелось, много придворных кавалеров к нему приходило, чтоб пить.

В день этот он, хозяин, устроил пир в честь сатюбэна[140], Фудзивара Ёситика по имени. Был человек со вкусом он, и цветы в вазы понаставил. Среди цветов тех были прекрасные глицинии. Цветущие их ветви в длину имели около трех футов и шести дюймов.

Взяв их за тему, все стихи слагали.

Когда уже слагать кончали, явился брат хозяина, услышав, что тот устроил пир, и, схвачен будучи, заставлен оказался и он стихи сложить Не знал, конечно, он искусства стихосложения, отчего этому и противился, но, насильно будучи заставлен, так сложил:

"Как много укрылось
Здесь под цветами
в цвету...
И блестящей, чем прежде,
глициний цветы!"

"Почему ты так сложил?" - его спросили, и он ответил: "Блеск и слава первою канцлера теперь в полном расцвете, и я сложил стихи, в виду имея то, что род "глициний" теперь особенно цветет". И все перестали его бранить[141].


101

В давние времена жил кавалер. Стихов не слагал он, но все же свет знал хорошо[142].

И вот он даме благородной, что, став монахиней, от мира отвратилась и уж не в столице, но в далеком средь гор селении жила,- даме, бывшей одного с ним рода, стихи сложив, послал:

"Отвратясь от мира,
на облаке все же
ты не паришь... [143]
Но горести мира
так далеки от тебя!"

102

В давние времена жил кавалер, служивший микадо Фукакуса. Был очень верен он и честен и сердца ветреного не имел. Но вот - по ошибке ли сердечной - только сблизился он с дамой, бывшей прислужницей у принца. И раз поутру сказал он ей:

"Сон, проведенный
этой ночью с тобою,-
так безутешен!
А теперь все сильней
безутешность растет..." [144]

Так сложив, ей послал. Вот противная песня!

103

В давние времена жила дама, без особенной причины монахинею ставшая. Внешности своей придала она вид надлежащий, но к вещам интерес все ж был у нее, и на праздник Камо она вышла посмотреть. И тут кавалер, стихи сложив, послал ей:

"Вот вижу я того,
кто, как рыбак,
на море..
и мнится: угостит
меня морской травой" [145].

104

В давние времена кавалер послал сказать: "Если ты так, то мне остается лишь умереть!" - на что дама:

"Если капли росы
исчезнуть хотят, пусть исчезнут!
Не исчезнут они,- всё ж не будет
того, кто б на нить их,
как жемчуг, нанизывать стал..."

Так сказала она, и у того, хоть и роптал на нее, все ж сильнее стала любовь.

105

В давние времена кавалер, посетив то место, где прогуливались принцы, на берегу реки Тацутагава -

"Потрясающе-стремительных
богов в век - и тогда
не слыхать, чтоб волны
- река Тацутагава -
окрашивались в пурпур!" [146]


XV

106

В давние времена у одного не особенно благородного человека была в услужении женщина одна. В нее влюбился бывший в должности секретаря Фудзивара Тосиюки. Эта женщина по лицу и по всей наружности своей была красива, но молода еще была и в переписке неопытна, она не знала даже, что говорить, тем более стихотворений слагать не умела. Поэтому ее хозяин писал ей сам черновики и давал ей переписывать,- и тот, в приятном будучи заблуждении, восхищался ими. Раз тот кавалер сложил так:

"Тоскливо мечтаю,-
и в мечтаниях этих
"слез" все полнеет "река".
Один лишь рукав увлажняю,
свиданья же нет!"

В ответ на это, по обычаю, вместо дамы хозяин:

"Ну, и мелко же, если
только рукав увлажняешь!
Вот, если услышу: тебя самого
понесло уж теченьем -
поверю..."

Так сказал он, и кавалер, восхитившись этим, как бы ее, стихотворением, уложил его в шкатулочку для писем и всем носил показывать.

Он же, после того как с нею уже повстречался, послал такое ей письмо: "Собрался было я к тебе уж идти, как начался дождь, и с горестью взираю на эту помеху. Если б счастлив удел мой был, дождь не должен был бы идти!" Так он сказал, и, по обычаю, хозяин вместо дамы послал в ответ ему стихи такие:

"Любишь сильно
иль нет,-
спросить об этом трудно...
Но жизнь, что знает хорошо
все обо мне, льет еще пуще..."

Так сказал он, и тот, не успев даже взять дождевой плащ и шляпу, насквозь промокнув, второпях к ней прибежал.

107

В давние времена дама, ропща па сердце кавалера,-

"Подымется ветер - всегда
вздымаются волны, утес же -
всегда поверх их.
Рукаву ж моему - ни минуты,
чтоб высохнуть, нет..." [147]

Сказала... а кавалер, прослышав о том, что постоянно твердит она так,-

"В том поле, где так много
лягушек каждый вечер
плачет,-
вода все прибывает,
хоть и нет дождя" [148].

108

В давние времена кавалер своему другу, который потерял любимого человека, послал сказать:

"И вот быстротечней,
чем даже цветы,
она оказалась...
А кого из них - первым
нужно любить, думал ты?" [149]
109

В давние времена жила дама, с которой кавалер в сношениях тайных находился. И вот от нее пришли слова: "Сегодня в ночь ты снился мне во сне", - на что кавалер:

"То дух мой был,
что отделился
от любви избытка...
Увидишь поздней ночью
еще - завяжи!" [150]

110

В давние времена кавалер, как будто выражая свое соболезнование даме благородной, у которой умерла служанка, так сказал:

"В старину, быть может,
это и бывало,- я ж сегодня
узнал только: можно
любить того, ни разу
кого увидеть не пришлось".

111

В давние времена кавалер даме жестокой:

"Люблю тебя - не стану
вновь я говорить...
сама узнаешь, видя,
как твой исподний шнур
развязываться станет!" [151]

А та в ответ:

"Такого знака, чтобы
исподняя шнуровка
распускалась,- нет.
Уж лучше бы не прибегал
к таким намекам вовсе!" [152]

112

В давние времена кавалер даме, с ним бывшей в нежном союзе и теперь изменившейся, молвил:

"Дым, что разводит,
соль в Сума добывая, рыбак -
под ветра напором
склонился туда,
куда вовсе не думал!"

113

В давние времена кавалер, одиноким оставшись,-

"Чтоб забыть в этой жизни,
такой скоротечной,-
столь же короткой
душой обладать
тогда нужно!"


114

В давние времена, когда микадо Нинна приезд свой совершил в Сэрикава, еще не бывший слишком старым кавалер, хоть и знал, что ныне это не к лицу ему, но, так как раньше при этом был он, прислуживал микадо, как сокольничий[153].

На поле своей охотничьей одежды, где фигура цапли изображена была, он надписал:

"Утеха старца то...
не осуждайте люди!
Охотничья одежда...
"Сегодня только!" -
поет ведь цапля та..." [154]

Вид у государя был недовольный. Кавалер лишь о своем возрасте думал, а люди уже немолодые приняли, что ли, на свой счет[155].

115

В давние времена в провинции Митиноку жили кавалер и дама. "В столицу отправляюсь",- сказал ей он. И эта дама, в печали сильной, хоть проводить его желала[156] и в местности, что зовут Миякодзима в Окинои, вином его угощая, сложила:

"Печальней, чем сжечь
в сильном пламени тело
свое, здесь расстаться
с тобой у самой
Миякодзима!"

Сказала она, и он, восхищенный, остался[157]

116

В давние времена кавалер в скитаниях как то дошел до провинции Митиноку. Оттуда в столицу, к той даме, которую любил, послал так сказать:

"Деревья на побережье
тех островков, что средь волн,
виднеются там...
Давно уж они предо мною,
за время разлуки с тобою!"

Сказать ей послал он, что во всем у него хорошо стало[158].

XVI

117

В давние времена микадо свой выезд совершить изволил в Сумиёси:

"Даже я - и то долго
вижу тебя на берегах Сумиёси,
принцесса сосна! [159]
А сколько веков уж всего
прошло за то время..." [160]

И божество само появиться соизволило:

"Не знаешь ты разве, что мы
в близкой дружбе с тобой?
Что с веков отдаленных - давно
уж как стал я
твой род охранять?" [161]


XVII

118

В давние времена кавалер, долго вестей о себе не давая, даме сказал: "Забвенья на сердце нет у меня. К тебе я приду", - на что дама:

"Так много стало ныне
дерев, вокруг которых вьешься
ты, о жемчуг-плющ!" [162 ]
Слова "тебя не брошу" -
не радостны уж мне..."

119

В давние времена дама, глядя на предметы, оставленные, как память, кавалером, что ветрен был,-

Память твоя ныне [163 ]
врагом мне стала!
Не будь ее,- имела б
минуту я, когда
тебя забыть могла бы..."

120

В давние времена кавалер полагал сначала, что дама еще опыт мирской не прошла, но, потом прослышав, что она в сношениях тайных с другим,- через некоторое время -

"Если б поскорее
настал тот праздник в Оми,
праздник в Цукума!
Посмотрел бы, сколько,
жестокая, котлов с тобой" [164].

121

В давние времена кавалер, видя, как уходит из Умэцубо, под дождем промокая, некий человек,-

"Ах, если б шляпа та,
где соловей цветов узоры
выткал, у меня была!
Надеть домой тому я дал бы,
кто, видно, мокнет под дождем..."

А тот в ответ:

"Шляпы тех, где выткал
цветов узоры соловей,-
я не хочу. Вот лучше -
люби меня, и на огне
любви твоей просохну!" [165]

122

В давние времена кавалер той даме, что верность нарушила,-

"Ладонью зачерпнув, жемчужные
струи пью, что в Идэ
в Ямасиро текут...
Без веры всякой ныне
союз с тобой наш стал!" [166]

Сказал так, а она и ответа не дала.

123

В давние времена жил кавалер. Надоела, что ли, ему та дама, что в местности, "Густой травой" называемой, жила, но только он сложил:

"Если уйду я
из дома, где прожил
много годов,-
еще более "густой
травы" - он полем станет!"

А дама в ответ:

"Если полем станет,-
буду перепелкой
плакать в поле я...
Неужели на охоту
ты даже не придешь?"

Так сказала она, и он, в восхищении, об уходе и думать перестал.

124

В давние времена кавалер, по-видимому, о чем-то думая, сложил:

"Так и оставлю,
никому не сказав,
свои думы!
Ведь нет никого,
кто был бы со мною..."

125

В давние времена кавалер, страдая и в сердце своем полагая, что смерть ему приходит,-

"Издавна слышал
я о дороге, которой
мы напоследок пойдем...
Но что это будет
вчера иль сегодня,- не думал..." [167]

У этой книги удивительная судьба. Созданная в самом начале XIV столетия придворной дамой по имени Нидзё. Она пролежала в забвении без малого семь веков и только в 1940 году была случайно обнаружена в недрах дворцового книгохранилища среди старинных рукописей, не имеющих отношения к изящной словесности. Это был список, изготовленный неизвестным переписчиком XVII столетия с утраченного оригинала. Ценность находки не вызывала сомнений, но рукописи снова не повезло - обстановка в Японии начала 40-х годов не располагала к публикациям такого рода, несмотря на всю их художественную и познавательную значимость. Четвертый год шли военные действия в Китае, Япония готовилась к вступлению во вторую мировую войну. Центральным стержнем милитаристской идеологии был культ императора, принимавший все более реакционные формы. Повесть Нидзё, правдиво рисующая быт и нравы, существовавшие пусть даже в далеком прошлом, при дворе японских императоров, "божественных предков", звучала бы в тех условиях недопустимым диссонансом. Так случилось, что "Непрошеная повесть" увидела свет лишь сравнительно недавно, в 60-х годах. Появление этой книги стало сенсацией в литературных кругах Японии, привлекло внимание японских и зарубежных ученых, а со временем и широких читательских кругов. Ныне автобиографическая повесть Нидзё заняла достойное место в классическом наследии японской литературы, стала одним из неотъемлемых ее звеньев, приоткрывшим для нас новые, яркие грани самобытной культуры японского средневековья.
- - -

Своеобразной была обстановка в Японии второй половины XIII столетия, на которую приходятся годы жизни Нидзё (1258-?). Прошло уже больше полувека с тех пор, как после долгой кровопролитной междоусобицы власть в стране перешла от старинной родовой аристократии во главе с императорским домом в руки сословия воинов-самураев. На востоке страны, в селении Камакура, возникло новое правительство самураев, так называемое правительство Полевой Ставки. Новая власть конфисковала большую часть земельных владений, принадлежавших императорскому дому и многим аристократическим семьям, тем самым подорвав экономическую и политическую основу господства аристократии. Разумеется, со стороны былых властителей-императоров предпринимались попытки сопротивления, даже вооруженного (так называемая "Смута годов Сёкю", 1219-1222 гг.), но правительство самураев без особых усилий легко справлялось с этими заговорами, не подкрепленными сколько-нибудь реальной силой, казня зачинщиков и бесцеремонно отправляя в ссылку императоров. Ко времени действия "Непрошеной повести", то есть в конце XIII века, о сопротивлении уже не было речи. Во всех важнейших пунктах страны сидели наместники-самураи, зорко следившие не только за тем, чтобы рис - основа богатства в ту эпоху - неукоснительно поставлялся властям в Камакуре, но и за малейшими признаками неподчинения режиму. В столице, резиденции императоров, было сразу даже двое наместников, следивших за императорами и их окружением, а заодно и друг за другом [1] . Правительство Полевой Ставки полностью контролировало жизнь двора, ему принадлежало решающее слово даже в таком кардинальном вопросе, как престолонаследие.
Новые правители, самураи, не уничтожили институт монархии; напротив, они его полностью сохранили, продолжая оказывать все внешние почести императорскому дому, вплоть до того, что глава нового режима, так называемый правитель (яп. Сиккэн) вступал в должность лишь после соответствующего императорского указа. Излишне говорить, сколь фиктивный характер носили эти якобы высшие императорские прерогативы... При дворе по-прежнему сохранялась давняя система регентство, когда на троне восседал ребенок (иногда годовалый!) или подросток, а его отец именовался "прежним" государем или, в случае принятия монашеского сана, - "государем-иноком". Такой порядок приводил к тому, что одновременно с "царствующим" императором имелось еще и несколько "прежних" [2]. У каждого из них был свой двор, свой штат придворных и т. п.

Междоусобные войны конца XII и начала XIII века разорили и опустошили некогда пышную столицу Хэйан (современный г. Киото). Грандиозный дворцовый комплекс сгорел дотла. Постоянной императорской резиденции не существовало. Императоры жили в усадьбах знати, главным образом своей родни по женской линии. Монополия брачных союзов с императорским домом по-прежнему принадлежала семье Сайондзи, потомкам некогда могущественного рода Фудзивара. "Законных" супруг обычно бывало две, реже - три. Обе нередко доводились друг другу родными или двоюродными сестрами, а своему супругу-императору - двоюродными сестрами или тетками [3]. Браки между кровной родней были обычным делом и заключались, как правило, в раннем возрасте, исходя только из политических соображений. При средневековом японском дворе не существовало гарема, зато процветал институт наложниц.

Знатным мужчинам и женщинам, служившим при дворе, приходилось самим содержать себя, своих слуг и служанок, свой выезд, они должны были заботиться о подобающих положению нарядах. Средств, с санкции самурайского правительства, поступавших в императорскую казну, отнюдь не хватило бы для содержания пышной свиты. А свита по-прежнему была пышной, все так же сохранялась многоступенчатая иерархия придворных званий и рангов, соблюдался сложный придворный ритуал, традиционные, освященные веками церемонии, празднества, всевозможные развлечения. Это был причудливый мир, где внешне все как будто осталось без изменений. Но только внешне - по существу же, жизнь аристократии, всего императорского двора была своеобразным вращением на холостом ходу, ибо безвозвратно канул в прошлое былой порядок, когда власть в феодальном японской государстве принадлежала аристократии.
Разумеется, богатая культурная традиция, сложившаяся в аристократической среде в минувшие века, не могла погибнуть в одночасье. При дворе по-прежнему продолжались занятия искусством - музыкой, рисованием, литературой, - главным образом, поэзией, но также и прозой. Об этом убедительно свидетельствует "Непрошеная повесть" Нидзё, придворной дамы и фаворитки "прежнего" императора Го-Фукакусы.
- - -

Проза предшествующих веков была разнообразной не только по содержанию, но и по форме, знала практически все главные жанры - рассказ (новеллу), эссе, повесть и даже роман, - достаточно вспомнить знаменитую "Повесть о Гэндзи" (начало XI в.), монументальное произведение Мурасаки Сикибу, надолго ставшее образцом для подражания и в литературе, и даже в повседневном быту. Уникальной особенностью классической средневековой японской прозы [4] может считаться ее лирический характер, проникновенное раскрытие духовной жизни, чувств и переживаний человека, как главная задача повествования, - явление, не имеющее аналогов в мировой средневековой литературе. Этот лирический характер выражен с особой отчетливостью в жанре, по традиции именуемом японцами "дневниками" (яп. "никки"). (Повествование строилось в форме поденных записей, отсюда и происходит это название, хотя, по существу, это были повести разнообразного содержания, чаще всего автобиографические.) Это мог быть рассказ о путешествии или об эпизоде из жизни автора (история любви, например), а иногда и история целой жизни. "Непрошеная повесть" Нидзё восходит именно к этому жанру, она написана в русле давней литературной традиции. Ясно, что перед нами не дневник в современном понятии этого слова. Правда, повествование построено по хронологическому принципу, но совершенно очевидно, что создано оно, если можно так выразиться, "в один присест", на склоне жизни, как воспоминание о пережитом. Начитанная, образованная женщина, Нидзё строго соблюдает выработанный веками литературный канон - "литературный этикет", по меткому определению академика Д. С. Лихачева, - пересыпает текст аллюзиями и прямыми цитатами из знаменитых сочинений не только Японии, но и Китая, обильно уснащает его стихами, наглядно показывая, какую важную, можно сказать повседневно-необходимую роль играла поэзия в той среде, в которой протекала жизнь Нидзё. Широко используются так называемые "формульные слова", наподобие то и дело встречающихся "рукавов, орошаемых потоками слез", для выражения печали, или "жизни, недолговечной, как роса на траве", для передачи быстротечности, эфемерности всего сущего. А чего стоят пространные описания нарядов, мужских и женских, при почти полном отсутствии внимания к изображению самой внешности персонажей! И дело тут не просто в тщеславии или в чисто женском интересе "к тряпкам" - наряд в первую очередь, наглядно и зримо, определял положение человека в социальной системе той эпохи. "Человек был в центре внимания искусства феодализма, - пишет академик Д. С. Лихачев, - но человек не сам по себе, а в качестве представителя определенной среды, определенной ступени в лестнице феодальных отношений" [5]. Так и Нидзё, описывая одну из самых скорбных минут своей жизни, когда слуга принес ей предсмертное послание ее умершего возлюбленного, не забывает сообщить, во что и как был одет этот слуга...

Вместе с тем. продолжая формальные приемы "высокой" литературы, повесть Нидзё явно отмечена новизной по сравнению с классическими образцами прошлого. Бросается в глаза динамизм повествования, стремительное развертывание событий, короткие, полные экспрессии фразы, обилие прямой речи, диалогов, особенно в первых трех главах повести.
Читатель не сможет не заметить, что "Непрошеная повесть" отчетливо распадается как бы на две половины. Первая посвящена описанию "светской" жизни Нидзё, во второй (Свиток Четвертый) она предстает перед нами спустя четыре года уже буддийской монахиней, совсем одинокой, в изношенной черной рясе, а в заключительном, Пятом свитке - еще через девять лет [6], когда Нидзё уже исполнился сорок один год.

Монашество - обычный финал многих женских судеб в эпоху феодализма. И все-таки можно сказать, что жизнь Нидзё сложилась особенно несчастливо. Судьба дважды, и притом, в самом начале жизненного пути, нанесла ей удар за ударом, в значительной мере определив ее дальнейшую участь. Ей было пятнадцать лет, когда умер ее отец, и немногим более шестнадцати, когда умер ребенок, рожденный ею от императора. Кто знает, останься этот маленький принц в живых, судьба Нидзё, быть может, не была бы такой трагичной... Смерть императорского отпрыска развеяла мечты о личной карьере, отняла надежду на восстановление былой славы ее знатного, но захудалого рода. А смерть отца означала утрату не только духовной, но и материальной опоры в жизни. Кто только не заботился о Нидзё! Ее поддерживали все понемножку - и родичи (дед, дядя), и ее любовник Сайондзи, и сам "прежний" император Го-Фукакуса, и его брат, тоже "прежний" император, Камэяма, и доже старый министр Коноэ... Женщина, не имевшая поддержки влиятельной семьи, была совсем беспомощна в ту эпоху. Так и Нидзё пришлось волей-неволей служить послушной игрушкой чужих страстей и мимолетных капризов.

Но несмотря на все испытания, Нидзё все же не пала духом. Со страниц ее повести возникает образ женщины, наделенной природным умом, разнообразными дарованиями, тонкой душой. Конечно, она была порождением своей среды, разделяла все ее предрассудки, превыше всего ценила благородное происхождение, изысканные манеры, именовала самураев "восточными дикарями", с негодованием отмечала их невежество и жестокость. Но вместе с тем какая удивительная энергия, какое настойчивое, целеустремленное желание вырваться из порочного круга дворцовой жизни! Требовалось немало мужества, чтобы в конце концов это желание осуществилось. Такой и остается она в памяти - нищая монахиня с непокорной душой...
- - -

Перевод (несколько сокращенный) сделан по книге "Непрошеная повесть", изд-во "Синтёся". Комментарий и послесловие Хидэити Фукуды, серия "Собрание классической японской литературы". Вып. 20-й. Токио, 1980.

Необходимо отметить, что ряд мест в рукописи XVII века (единственном сохранившемся экземпляре мемуаров Нидзё) вызывает разноречивые толкования японских комментаторов. В этих случаях мы придерживались вариантов, представлявшихся наиболее убедительными, - в основном, предложенных Хидэити Фукудой в вышеуказанном издании.

И. Львова
Примечания:

[1] Так,убийство наместника Токискэ Ходзё, о котором упоминает "Непрошеная повесть" (Свиток Первый), произошло по прямому приказу правительства в Камакуре. Заподозренный в заговоре, он был убит самураями своего "коллеги", второго наместника, и это при том, что являлся родным (старшим) братом главы правительства самураев.

[2] Так, в "Непрошеной повести" описана сцена, когда на заупокойной службе по случаю третьей годовщины смерти императора Го-Фукакусы присутствовали "прежние" императоры - Фусими (сын), Го-Фусими (внук), Го-Уда (племянник). Царствующим императором был в это время Го-Нидзё (внучатый племянник).

[3] Так, "главная" супруга императора Го-Фукакусы (именуемая в "Непрошеной повести" "государыней"), происходившая из семейства Сайондзи, была его родной теткой (младшей сестрой его матери, вдовствующей государыни Омияин). Брак был заключен, когда Го-Фукакусе было 14, а невесте - 25 лет. Вторая супруга Го-Фукакусы (госпожа Хигаси), также из рода Сайондзи, мать наследника, будущего императора Фусими, была двоюродной сестрой первой жены.

[4] Имеется в виду проза IX-XII вв., часто именуемая в литературоведении "хэйанской", по названию г. Хэйан, столицы и центра культурной жизни в ту эпоху.

[5] Д. С. Лихачев. Человек в литературе Древней Руси. М. - Л., Изд-во АН СССР, 1958, с. 27.

[6] Этот разрыв в девять лет дал основания японским ученым-филологам, тщательно изучивший повесть Нидзё, прийти к выводу. что между четвертой и пятой главами, возможно, существовала еще одна, по-видимому, утраченная.

Словно белый конь[1], на мгновенье мелькнувший мимо приотворенной двери, словно волны речные[2], что текут и текут, но назад никогда не вернутся, мчатся годы человеческой жизни - и вот мне уже исполнилось восемнадцать... Но даже теплый весенний день, когда весело щебетали бесчисленные пташки и ясно сияло солнце, не мог развеять гнетущую сердце тяжесть. Радость новой весны не веселила мне душу.

В этом году праздничную новогоднюю чарку подносил государю Главный министр Митимаса. Это был придворный императора Камэямы, тоже оставившего трон. Наш государь не очень-то его жаловал. Но, после того как в прошлом году правители-самураи в Камакуре согласились назначить наследником сына нашего государя, принца Хирохито[3], государь сменил гнев на милость и почти совсем перестал сердиться на вельмож из окружения императора Камэямы, да, впрочем, и основания для недовольства теперь исчезли. Оттого-то Главный министр и приехал, чтобы выполнить почетную роль подносящего ритуальную чарку. Все дамы старательно позаботились о том, чтобы искусно подобрать цвета своих многослойных нарядов, усердствовали, стараясь одеться как можно более красиво. А мне вспомнилось, как в былые годы праздничную чарку подносил государю покойный отец, и, невзирая на праздник, слезы тоски о прошлом увлажнили рукав... В этом году обычай "ударов мешалкой"[4] соблюдали с особенным рвением. Оно бы еще ничего, если б ударял один государь. Но он созвал всех придворных вельмож, и они так и норовили огреть нас мешалкой, которой размешивают на кухне рис. Мне было очень досадно. И вот вдвоем с госпожой Хигаси[5] мы сговорились через три дня, то есть в восемнадцатый день первой новогодней луны, в отместку побить самого государя.

В этот день, после окончания утренней трапезы, все женщины собрались в покое для придворных дам. Двух дам - Синдайнагон и Гонтюнагон - мы решили поставить в купальне, у входа, снаружи стояла госпожа Бэтто, в жилых покоях - госпожа Тюнагон, на галерее - дамы Масимидзу и Сабуро, мы же с госпожой Хигаси с невинным видом беседовали в самой дальней из комнат, а сами поджидали: "Государь непременно сюда зайдет!"

Как мы и рассчитывали, государь, ни сном ни духом ни о чем не догадываясь, в повседневном кафтане и широких шароварах-хакама, вошел в комнату со словами:

- Отчего это сегодня во дворце не видно ни одной дамы?.. Есть здесь кто-нибудь?

Госпожа Хигаси только этого и ждала - она сразу набросилась сзади на государя и обхватила его руками.

- Ох, я пропал! Эй, люди! Сюда, на помощь! - нарочито шутливым тоном громко закричал государь, но на его зов никто не явился. Хотел было прибежать дайнагон Моротика, дежуривший в галерее, но там стояла госпожа Масимидзу; она преградила ему дорогу, говоря:

- Не могу пропустить! На то есть причина! Увидев, что в руках она держит палку, дайнагон пустился наутек. Тем временем я что было сил ударила государя мешалкой, и он взмолился:

- Отныне я навсегда закажу мужчинам бить женщин!
Итак, я считала, что таким путем мы удачно отомстили, но вдруг в тот же день, во время вечерней трапезы, государь, обратившись к дежурившим во дворце вельможам, сказал:

- Мне исполнилось нынче тридцать три года, но, судя по всему, новый год оказался для меня злосчастным. Да, сегодня на мою долю выпало ужасное испытание! Чтобы меня, занимавшего престол императоров, украшенных Десятью добродетелями, владыку Поднебесной, повелителя десяти тысяч колесниц, меня, государя, били палкой - такого, пожалуй, даже в древности не случалось! Отчего же никто из вас не пришел мне на помощь? Или, может быть, вы все тоже заодно с женщинами?

Услышав эти упреки, вельможи стали наперебой оправдываться.

- Как бы то ни было, - сказал Левый министр[6], - такой дерзкий поступок, как нанесение побоев самому государю, пусть даже поступок совершен женщиной, все равно тяжкое преступление! Подданный не смеет наступить даже на тень государя, не то что ударить палкой драгоценное тело! Это из ряда вон ужасное, неописуемо тяжкое преступление!

- Такой проступок ни в коем случае нельзя искупить легким наказанием! - в один голос заявили все присутствующие - и дайнагон Сандзё-Бомон, и дайнагон Дзэнсёдзи, мой дядя, и дайнагон Санэканэ Сайондзи.

- Но кто же они, эти женщины, совершившие столь тяжкий проступок? Как их зовут? Назовите нам как можно скорее их имена, и мы обсудим на совете вельмож, какое наказание им назначить!

- Должна ли вся родня отвечать за преступление, за которое не может расплатиться один человек? - спросил государь.

- Разумеется! Недаром сказано - "все шестеро родичей!"[7] Стало быть, родные тоже в ответе! - наперебой твердили вельможи.

- Хорошо, слушайте! Меня ударила дочь покойного дайнагона Масатады, внучка Хёбукё, дайнагона, племянница дайнагона Дзэнсёдзи, к тому же он ее опекун, так что она ему все равно что родная дочь... Иными словами, это сделала Нидзё, поэтому вина ложится, пожалуй, в первую очередь, на Дзэнсёдзи, который доводится ей не только дядей, но и заменяет отца! - с самым невозмутимым видом объявил государь, и, услышав это, все вельможи дружно расхохотались.


- Обрекать женщину на ссылку в самом начале года - дело хлопотливое, непростое, и уж тем паче отправлять в ссылку всю ее родню - чересчур большая возня! Нужно срочно назначить выкуп! В древности тоже бывали тому примеры... - стали тут толковать вельможи, поднялся шум и споры. Тогда я сказала:

- Вот уж не ожидала! В пятнадцатый день государь так больно бил всех нас, женщин... Мало того, созвал вельмож и придворных, и все они нас стегали. Это было обидно, но я смирилась, ибо таким ничтожным созданиям, как мы, ничего другого не остается... Но госпожа Хигаси сказала мне: "Давай отомстим за нашу обиду! Ты тоже помогай!" - "Конечно, помогу!" - сказала я и ударила государя. Вот как все это получилось. Поэтому я считаю, что несправедливо наказывать только меня одну!

Но, поскольку не существует вины более тяжкой, чем оскорбление ударом палки августейшей особы, несмотря на все мои возражения, в конечном итоге вельможи сошлись на том, что придется уплатить выкуп.

Дайнагон Дзэнсёдзи поспешил к деду моему Хёбукё сообщить обо всем случившемся.

- Невероятная, ужасная дерзость! Нужно поскорей внести выкуп! - воскликнул Хёбукё. - С таким делом медлить не подобает. Все равно придется платить! - И в двадцатый день сам появился во дворце.

Выкуп был поистине грандиозным. Государю дед преподнес кафтан, десять косодэ светло-зеленого цвета, меч. Шестерым вельможам начиная с Левого министра Моротады - каждому по мечу, дамам - около сотни тетрадей дорогой жатой бумаги. На следующий, двадцать первый день, наступила очередь платить выкуп дайнагону Дзэнсёдзи; государю он преподнес темно-пурпурную шелковую парчу, свернув ткань в виде лютни и цитры, и чарку из лазурита[8]. Вельможи получили коней, волов, яркие ткани, свернутые наподобие подносов, на которых лежали нитки, смотанные в виде тыквы-горлянки.

В этот день был устроен пир, даже более пышный, чем всегда. Тут как раз во дворец приехал епископ Рюхэн. Государь тотчас пригласил его принять участие в пиршестве. В это время подали морского окуня.

- Дом Сидзё славится кулинарным искусством, - обращаясь к епископу, сказал государь, увидев рыбу. - Вы происходите из этого рода, покажите же нам, как нужно разделать рыбу!
Разумеется, епископ наотрез отказался[9], но государь продолжал настаивать. Дайнагон Дзэнсёдзи принес кухонную доску, поварской нож, палочки и положил все это перед епископом.

- Вот видите... Теперь вам уже нельзя отказаться!.. - сказал государь. Перед ним стояла налитая чарка, он ждал закуски. Делать нечего, пришлось епископу, как был в монашеской рясе, взяться за нож, чтобы разделать рыбу, - поистине необычное зрелище!

- Но только голову резать я никак не могу... Увольте! - сказал он, отрезав первый кусок.

- Ну вот еще! Режьте, режьте! - приказал государь, и епископ и в самом деле очень ловко разделал рыбу, после чего сразу же встал и ушел. Государь остался очень доволен и послал ему вдогонку подарок - чарку из лазурита на серебряном подносе, которую только что получил от дайнагона Дзэнсёдзи.

Тем временем дайнагон Дзэнсёдзи сказал:

- И Хёбукё, дед госпожи Нидзё, и я, ее дядя, - родня с материнской стороны. Между тем, насколько я знаю, еще здравствует ее бабка по отцовской линии. Имеется как будто еще и тетка. На них что же - не будет налагаться взыскание?

Справедливо сказано! - воскликнул государь. - Но обе эти женщины - не единокровная родня Нидзё. Налагать на них наказание было бы, пожалуй, несколько чересчур!

- Отчего же? Нужно послать к ним Нидзё, и пусть она сама обо всем расскажет. Кроме того, ее с детских лет опекала ваша августейшая бабушка госпожа Китаяма, да и с покойной матерью Нидзё госпожа Китаяма очень дружила... - продолжал настаивать дайнагон.

- Если требовать выкуп на таком основании, то, пожалуй, не столько с госпожи Китаямы, сколько с тебя... - сказал государь, обращаясь к дайнагону Санэканэ Сайондзи.

- С меня? Но я уж тут вовсе ни при чем.. - возразил тот, но государь отверг его доводы: "Отговорки здесь не помогут!" - и, в конце концов, дайнагону Сайондзи тоже пришлось платить выкуп за мой проступок.

Как обычно, он поднес государю одеяние и лодочку, вылепленную из ароматической смолы аквиларии, с фигуркой кормчего, сделанной из мускусных мешочков. Левый министр получил меч и вола, остальные вельможи - волов, дамы - разноцветную бумагу в золотых и серебряных блестках, с извилинами, изображавшими струи воды.
Но дайнагон Дзэнсёдзи на этом не успокоился и сообщил монахине Кога, отцовой мачехе, - так, мол, и так, мы все уплатили выкуп, хорошо бы вам тоже принять участие...

"Дело вот в чем, - прислала ответ монахиня, - двух лет Нидзё потеряла мать; отец, дайнагон, жалел девочку, души в ней не чаял и чуть ли не с пеленок отдал ребенка во дворец. Я была уверена, что она получит там образцовое воспитание, лучше, чем дома, среди нас, неразумных, и уме никак не думала, что она превратите! в столь необузданную особу. Это упущение государя, который ее воспитывал. Не потому ли не научилась она отличать высших от низших, что ее слишком баловали, во всем потакали? Вот она и вообразила о себе невесть что! Я за это не в ответе. Позволю себе дерзость заметить, что если государь считает меня виновной, пусть соизволит прислать ко мне посланца непосредственно от своего высокого имени. В противном случае я не собираюсь иметь к этому делу ни малейшего отношения. Будь Масатада
жив, он искупил бы вину дочери, поскольку безрассудно ее любил. Что же до меня, то я вовсе не чувствую особой жалости к Нидзё, и, если бы, к примеру, государь приказал мне вообще порвать с ней всякую родственную связь, я была бы готова выполнить это его приказание так оке послушно, как любое другое!"

Когда я подала это письмо государю, он, прочитав его, сказал:

- Госпожа монахиня не так уж неправа... Она вполне резонно ссылается на обстановку, в которой ты росла во дворце. Да, недаром сказано, что, если человек взвалил на себя заботу о женщине, ему придется таскать это бремя на спине вплоть до Трех переправ в подземном мире. Но что ж получается? Выходит, я потерпел урон и мне же следует его возместить?

- Когда правители упрекают подданных, вполне естественно, что подданные пытаются оправдаться... - заявили вельможи. Тут все начали высказывать разные суждения по этому поводу, и в конце концов дело кончилось тем, что государю тоже пришлось вносить выкуп. По его поручению Цунэтоо вручил дары. Вельможи получили каждый по мечу, а женщины по одному косодэ. Все это было так забавно, что словами не описать!
- - -

В третью луну, в день поминовения государя-монаха Го-Сиракавы[10], по заведенному обычаю состоялось пятидневное чтение сутры. Часовня, воздвигнутая этим государем при дворце Рокудзё, сгорела в Десятом году Бунъэй[11], и служба совершалась в моленном зале при Дворце Огимати. В последний день чтений, в отсутствие государя, к нам во дворец прибыл гость - духовное лицо, принц-епископ Сёдзё[12], настоятель храма Добра и Мира.

- Подожду августейшего возвращения! - сказал он и расположился в одном из залов.

Я вышла к нему, сказала, что государь, должно быть, скоро вернется, и уже хотела уйти, когда он попросил: "Побудьте немного здесь!" - и я осталась, ибо в общении со столь высокой персоной было бы неприлично вдруг ни с того ни с сего убежать, хотя меня несколько удивило, зачем я ему понадобилась. Его преподобие повел речь о разных стародавних делах.
- Я, как сейчас, помню слова вашего покойного отца, дайнагона... - сказал он.

Мне было приятно это услышать, я почувствовала себя свободнее и, сидя напротив настоятеля, с удовольствием внимала его речам, как вдруг - что это? - услышала признание в любви, чего уж вовсе не ожидала.

- С каким презрением, наверное, взирает Будда на мое греховное сердце... - говорил он.

Это было так неожиданно и так странно... Я хотела как-нибудь замять разговор и уйти, но он не пустил меня, удержав за рукав.

- Обещай улучить минутку и прийти на свидание! - сказал он, утирая рукавом рясы неподдельные слезы. В полном замешательстве я пыталась встать и уйти, как вдруг раздался голос: "Возвращение его величества!", послышался шум, шаги. Воспользовавшись этим, я вырвала свою руку из руки настоятеля и убежала. У меня было такое чувство, будто мне привиделся удивительный, странный сон...

Государь, ничего не подозревая, приветствовал настоятеля: "Давно не видались!", предложил ему вино и закуску. По долгу службы я с невозмутимым видом присутствовала при этой трапезе, но при мысли, что сказали бы люди, если бы знали, о чем я думаю в эти минуты, меня невольно разбирал смех.
- - -

Надо сказать, что в это время отношения между государем и прежним императором Камэямой были более чем прохладны. Прошел слух, что правители-самураи в Камакуре весьма недовольны этой размолвкой. И вот, чтобы показать, сколь неосновательны подобные подозрения, прежний император сообщил, что хотел бы нанести визит государю, осмотреть его двор для игры в ножной мяч, а заодно и поиграть в эту игру

- Как бы получше его встретить? - стал совещаться государь с министром Коноэ.

- Как только он пожалует, надо как можно скорее предложить ему угощение... А когда во время игры в ножной мяч понадобится немного передохнуть и поправить одежду, следует подать разбавленный сок хурмы, настоянный на сакэ... Поднести напиток лучше всего поручить кому-нибудь из придворных женщин... - сказал министр.

- Кого же вы советуете выбрать? - спросил государь.

Эта обязанность была возложена на меня - дескать, и возраст, и происхождение у нее подходящие. Я надела темно-красное косодэ, желтое на светло-зеленом исподе верхнее одеяние, голубую парадную накидку, блестящее алое длинное кимоно, шаровары-хакама из шелка-сырца и к этому еще тройное узорчатое алое косодэ и двойное одеяние из китайской парчи.
Наконец государь Камэяма прибыл и, взглянув на сидение, поставленное для него рядом с сидением нашего государя, сказал:

- При нашем отце, покойном государе Го-Саге, я, как младший всегда сидел ниже вас. А здесь этот порядок нарушен... - И отодвинул пониже свое сидение.

- В "Повести о Гэндзи" описано, как прежний государь Судзаку и император Рэйдзэй, посетив усадьбу принца Гэндзи, увидели, что принц Гэндзи поставил свое сидение ниже... Тогда они особым указом повелели ему всегда садиться рядом, наравне с ними... - ответил наш государь. - Почему же вы хотите сесть ниже меня, хозяина? - И все нашли такой ответ весьма изысканным и удачным.

Потом был устроен пир по всем правилам этикета, а когда пир закончился, пришел наследник и началась игра в мяч.

Примерно в середине игры государь Камэяма прошел в зал для короткого отдыха, а в это время госпожа Бэтто, распорядительница, принесла на подносе чашку, налила в нее золоченым черпачком сок хурмы, и я подала напиток гостю. Потом опять до самых сумерек продолжалась игра в мяч, а с наступлением темноты государь Камэяма при свете факелов возвратился к себе.

На следующий день Накаёри принес мне письмо:

"Что делать, не знаю.
Твой образ является мне,
на явь непохожий, -
но, если я вижу лишь сон,
к чему с пробужденьем спешить!"

Письмо было написано на тонкой алой бумаге[13] и привязано к ветке ивы. Было бы невежливо оставить без ответа это послание, я написала на бледно-голубой бумаге стихотворение и отослала, привязав письмо к ветке сакуры:

"Ах, право, что явь,
что сон - все равно в этом мире,
где вечного нет.
Ведь и вишен цвет, распустившись,
снова тотчас же опадает..."

Государь Камэяма и после этого неоднократно писал мне письма, полные сердечных излияний. Но вскоре я попросила приготовить карету и на время уехала из дворца в усадьбу моего деда Хёбукё.
...Дни шли за днями, кажется, наступила уже восьмая луна, когда на государя вдруг напала хворь, не то чтобы тяжелый недуг, а все же какое-то затяжное недомогание: у него совсем пропал аппетит, то и дело прошибала испарина, и так продолжалось много дней кряду. "Что это с ним?" - встревожились люди, призвали лекарей, те стали делать прижигания моксой, чуть ли не в десяти точках тела одновременно, но больному нисколько не полегчало. Тогда - кажется, уже в девятую луну, начиная с восьмого дня - стали служить молебны во здравие. Семь дней кряду непрерывно возносили молитвы, но, ко всеобщему огорчению, состояние больного не улучшалось. Замечу, кстати, что служить эти молебны во дворец прибыл тот самый священник, настоятель храма Добра и Мира, который этой весной признался мне в любви, проливая обильные слезы. С тех пор, когда мне случалось ездить в храм Добра и Мира с каким-нибудь поручением от государя, он всякий раз твердил мне слова любви, но я всегда старалась как-нибудь замять подобные разговоры и по возможности уклониться от встречи с настоятелем. А недавно он прислал мне особенно нежное, полное страсти письмо и настойчиво добивался свидания. Это было слишком докучно, я оторвала кончик бумажного шнура, которым связывают волосы, и написала всего два слова: "Пустые грезы!"; записку эту я не отдала ему прямо в руки, а просто тихонько оставила и ушла. В следующий раз, когда я опять приехала с поручением, он бросил мне ветку священного дерева бадьяна. Я незаметно подняла ветку и, когда хорошенько рассмотрела в укромном месте, увидела, что на листьях написано:

"Рукава увлажнив,
эти листья сорвал я с бадьяна,
все в рассветной росе.
Пусть несбыточны мои грезы -
только в них нахожу отраду..."

Стихотворение показалось мне настолько изящным, что с того дня я стала думать о настоятеле с несколько более теплым чувством.

Теперь, когда меня посылали за каким-нибудь делом в храм, сердце невольно волновалось, и, если настоятель обращался ко мне, я отвечала ему уже без смущения. Он-то и прибыл во дворец, чтобы молиться о выздоровлении государя.

- Странно, отчего ваш недуг длится так долго... - весьма обеспокоенным тоном сказал он, беседуя с государем, и добавил: - Перед началом службы пришлите кого-нибудь в молельню, пусть принесут какую-нибудь вещь - "заменитель"[14] из вашего личного обихода...
И в первый же вечер, когда должны были начаться молитвы, государь приказал мне:

- Возьми мой кафтан и ступай в молельню! Придя туда, я застала настоятеля одного, очевидно, остальные монахи разошлись по своим покоям, чтобы переодеться к началу службы. Я спросила, куда положить "заменитель", и настоятель ответил:

- Туда, в каморку, рядом с моленным залом! Я прошла в соседнее помещение, там ярко горел светильник, как вдруг следом за мной туда вошел настоятель в обычной, повседневной одежде. "Что это значит?" - подумала я, охваченная тревогой, а он., промолвив:

- Я заблудился во мраке страсти, но милосердие Будды поможет мне... Он простит... - внезапно схватил меня в объятия. Я пришла в ужас, но ведь человека столь высокого ранга невозможно резко одернуть, прикрикнуть: "Как вы смеете?!", и я, сдерживая себя, твердила только:

- Нет-нет, мне стыдно Будды... Я боюсь его гнева... - но он так меня и не отпустил. Сном, наваждением показался мне наш поспешный, торопливый союз, и не успел он закончиться, как послышался возглас: "Время начинать службу!" Это в моленный зал стали собираться монахи, сопровождавшие настоятеля, и он скрылся через заднюю дверь, бросив мне на прощание: "Сегодня ночью, попозже, непременно приходи еще раз!" Вслед за тем сразу донеслись голоса, распевающие молитву, началось богослужение, как будто ничего не случилось. "С каким же сердцем он предстал перед Буддой и возносит молитву сразу после такого святотатственного поступка?" - подумала я, содрогаясь от страха при мысли о столь тяжком грехе.

Ведь Будда все видел... Из молитвенного зала в каморку проникал отблеск ярко горевших огней, а мне чудился непроницаемый мрак загробного мира, куда неизбежно предстоит мне сойти после столь тяжкого прегрешения, и страх терзал меня, и больно сжималось сердце. Но хоть я и наполовину не разделяла страсти, которую питал ко мне настоятель, все же поближе к рассвету улучила момент, когда кругом не было ни души, и, таясь, пошла к нему на свидание. На сей раз служба уже закончилась, и наша встреча протекала несколько более спокойно, не так суматошно, как в прошлый раз. Было трогательно слушать, как он, в слезах, задыхаясь, твердил мне слова любви. Вскоре забрезжил рассвет. Настоятель почти силой заставил меня обменяться с ним нижним шелковым косодэ - "На память о сегодняшней встрече!",- встал, надел мое косодэ, и мы расстались. И хотя расставание причинило мне отнюдь не такую грусть, как ему, все же он по-своему стал мне дорог, его облик проник мне в сердце, мне казалось - я никогда его не забуду...
Вернувшись к себе, я легла и вдруг ощутила что-то шершавое у края одежды, которой мы только что обменялись. Оказалось, это бумажный платочек, какие обычно носят за пазухой, а на платочке - стихи:

"То ли явь, то ли сон -
сам не знаю, что это было,
но печально струит
с предрассветных небес сиянье
светлый месяц ночи осенней..."

"И когда только он успел написать это?" - дивилась я, до глубины души растроганная столь проникновенной любовью. С тех пор я встречалась с ним каждую ночь, как только удавалось улучить время, и чувство, соединившее нас, стало таким, о котором поется в песне:

"Ночь от ночи с каждой встречей
Все сильней любовь..."

И хотя мне было страшно, что на сей раз молебны служат с грехом на сердце, и я стыдилась пречистого лика Будды, тем не менее на двадцать седьмой день богослужений болезнь государя пошла на убыль, а на тридцать седьмой день молебны закончились, и настоятель покинул дворец.

- На какой же счастливый случай отныне мне уповать? - говорил он. - Пыль покроет место у алтаря, где я читаю молитвы, дым курений, что я возжигаю пред ликом Будды, угаснет, развеется навсегда, ибо я стал пленником пагубной земной страсти... Если ты любишь меня так же сильно, как я тебя, облекись в рясу, затворись где-нибудь в глуши гор, живи, не ведая страстей и страданий в сем быстротечном, непостоянном мире... - Так говорил он, но мне казалось: это, пожалуй, уж чересчур! Мне было жаль его, когда, расставаясь со мной, он встал, и рыдания его сливались с колокольным звоном, возвестившим наступление Утра. "Когда он успел научиться столь искусным любовным речам?" - невольно дивилась я, глядя, как рукав-запруда бессилен задержать поток его слез, и тревожилась, как бы люди не проведали его тайну, как бы не пошла дурная слава о настоятеле... Итак, молебны закончились, настоятель уехал, а у меня стало еще печальнее на сердце.

В девятую луну в новом дворце Рокудзё состоялся пышный праздник Возложения цветов на алтарь; на праздник пожаловал прежний император Камэяма.

- В знак вашего расположения покажите мне всех ваших придворных дам! Хотелось бы их увидеть! - обратился он к государю, и женщины, взволнованные, старались перещеголять друг друга нарядами, готовясь предстать перед Камэямой. Но для меня все эти торжества были лишь поводом для печали, я стремилась только к уединению. Когда Возложение цветов окончилось, оба государя уехали в загородную усадьбу Фусими, на "грибную охоту". Там, в пирах и забавах, они провели три дня, после чего снова возвратились в столицу.
Примечания:

[1] Словно белый конь... - Образ заимствован из книги древнекитайского мыслителя Чжуанцзы: "Жизнь человека между небом и землей так же мимолетна, как белый жеребенок, промелькнувший мимо дверной щели..." ("Чжуанцзы", гл. XXII, 6, "Знание странствовало на Севере", перевод Л. Позднеевой, "Атеисты, материалисты, диалектики Древнего Китая", М., 1967). Это сравнение широко использовалось в японской литературе средних веков.

[2]...словно волны речные...- Образ заимствован из книги Камо-но Тёмэй "Записки из кельи" (1212): "Струи уходящей реки... они непрерывны; но они - все не те же, не прежние воды" ("Японская литература в образцах и очерках", Перевод Н. И. Конрада. Л-д, 1927).

[3] ...назначить наследником... принца Хирохито... - Речь идет о сыне экс-императора Го-Фукакусы, будущем императоре Фусими (1265 - 1317, годы правления - 1288-1298 гг.). Решающее слово в вопросах престолонаследия принадлежало в этот период отнюдь не императорскому двору, а правительству Полевой Ставки в Камакуре.

[4] Обычай "ударов мешалкой".- Считалось, что если в пятнадцатый день первого новогоднего месяца ударить женщину хворостинкой или деревянной лопаткой, которой размешивают рисовую кашу, она родит мальчика. (Радостным событием считалось рождение мальчика, а не девочки.)

[5] Госпожа Хигаси - вторая супруга экс-императора Го-Фукакусы, также происходившая из семейства Фудзивара (из ветви, носившей фамилию Тоин), мать будущего императора Фусими.

[6] Левый министр. - Государственный совет, высший административный орган возглавляли министры: Главный, Левый, Правый и др.

[7] "все шестеро родичей" - отец, мать, старший и младший брат, жена, сын - иными словами, вся родня.

[8] Лазурит - камень, упоминаемый в буддийской литературе[ ]в числе семи драгоценных камней.

[9]... наотрез отказался... - буддийская религия категорически запрещала не только убийства, но и употребление в пищу всех живых существ, в том числе, разумеется, и рыбы.

[10] Государь-монах Го-Сиракава. - Император Го-Сиракава (1127-1192) был ревностным буддистом.

[11] Десятый год Бунъэй - 1273 г.

[12] Епископ Сёдзё - сын императора Го-Саги, один из младших (единокровных) братьев государя Го-Фукакусы.

[13] ...на тонкой алой бумаге... - На бумаге алого цвета обычно писали любовные письма.

[14] "Заменитель". - Один из приемов защитной магии состоял в том, чтобы произносить заклинания или молитвы, имея рядом с собой какой-либо предмет, принадлежащий человеку, ради которого совершалось это таинство.

В позапрошлом году, в седьмую луну, я недолгое время жила дома. И перед возвращением во дворец заказала некоему мастеру изготовить для меня веер. Я послала ему палочки из камфарного дерева и бумагу, всю в мелких золотых блестках, посредине бледно-голубую, по краям - белую; на этой бумаге я нарисовала только воду, ничего больше, и на этом фоне написала белой краской всего три иероглифа - "Тонкая струйка дыма..." Дочка мастера увидела мой заказ и, так как она тоже была незаурядной художницей, то на поверхности, изображавшей воду, нарисовала поле, заросшее осенними травами, и написала стихотворение:

"Не забудь же красу
неба Нанивы[1] ночью осенней,
хоть в заливе ином
доведется тебе, быть может,
любоваться полной луною!.."

Рисунок этот отличался от моей манеры расписывать веера, и государь принялся настойчиво расспрашивать: "Какой это мужчина подарил тебе на память сей веер?" Мне вовсе не хотелось, чтобы он в чем-то меня заподозрил, и притом понапрасну, и я рассказала все, как было. И тут, восхищенный красотой рисунка, он вдруг загорелся необъяснимой страстью к этой юной художнице, которую и в глаза-то не видел, и с тех пор, в течение добрых трех лет, то и дело приступал ко мне с требованием непременно свести его с этой девушкой. Не знаю, как ему удалось ее разыскать, но в этом году, в десятый день десятой луны, под вечер она должна была наконец прибыть во дворец. Весьма довольный, государь облачался в нарядное одеяние, когда тюдзё[2] Сукэюки доложил:

- Особа, о которой вы изволили распорядиться, доставлена согласно вашему приказанию.

- Хорошо, пусть подождет, не выходя из кареты, возле беседки над прудом, у южного фасада дворца, со стороны Кёгоку! - отвечал государь.

Когда пробил первый вечерний колокол, эту девицу, о которой он мечтал целых три года, пригласили войти. В тот вечер на мне было двойное светло-желтое косодэ - лиловой нитью на нем были вышиты побеги плюща, - поверх я надела прозрачное коричневатое одеяние и темно-красную парадную накидку. Как обычно, государь приказал мне проводить девушку, и я пошла за ней к подъезду, где стояла карета. Когда она вышла из кареты, весь ее вид, начиная с громкого шуршания ее одежд, показался мне сверх ожидания вульгарным. "Ну и ну!.." - подумала я. Я провела ее, как всегда, в небольшую комнату рядом с жилыми покоями государя - сегодня это помещение было убрано и украшено особенно тщательно, воздух благоухал заботливо подобранными ароматическими курениями. В руках девушка держала кипарисовый веер размером не меньше сяку[3], на ней было узорчатое нижнее косодэ, поверх него - двойное платье на синем исподе и алые шаровары-хакама, причем все это топорщилось от крахмала и торчало сзади горбом, точь-в-точь как заплечный мешок для подаяний у монаха со святой горы Коя...[4] Лицо у нее было красивое, нежное, черты четкие, правильные, поглядеть - так красавица, но все-таки благородной девицей не назовешь... Высокая, в меру полная, светлокожая... Служи она во дворце, вполне могла бы быть главной дамой на церемонии августейшего посещения Государственного совета и, - если, конечно, причесать ее подобающим образом, - нести за государем его меч.
Она уже здесь! - сообщила я, и государь появился в кафтане, затканном хризантемами, и в широких хакама, распространяя на сто шагов вокруг благоухание ароматических курений, которыми был пропитан его наряд. Аромат этот, сильный до одурения, носился в воздухе, проникая даже ко мне, за ширму.

Государь обратился к девушке, и та без малейшего смущения, бойко отвечала ему. Я знала, что такая развязность не в его вкусе, и мне невольно стало смешно. Меж тем уже наступила ночь, и они улеглись в постель. Как всегда, я обязана была находиться рядом с опочивальней. А дежурным по дворцу в эту ночь был не кто иной, как дайнагон Санэканэ Сайондзи...

Ночь еще только началась, когда в соседнем покое, судя по всему, все уже закончилось - быстро, безвкусно и вовсе не интересно. Государь очень скоро вышел из опочивальни и кликнул меня. Я явилась.

- Как все это скучно... Я крайне разочарован... - сказал он, и мне, хоть и вчуже, стало жаль эту девушку.

Еще не пробил полночный колокол, а ее уже выпроводили из дворцовых покоев. Государь, в скверном расположении духа, переоделся и, даже не прикоснувшись к ужину, лег в постель.

- Разотри здесь!.. Теперь - здесь! - заставил он меня растирать ему плечи, спину. Полил сильный дождь, и я с жалостью подумала: каково-то будет девушке возвращаться?

- Скоро уже рассвет... А как быть с той, кого привез Сукэюки? - спросила я.

- В самом деле, я и забыл... - сказал государь. - Поди посмотри!

Я встала, вышла - до восхода солнца оставалось уже недолго... У павильона Суми, у беседки над прудом я увидела насквозь промокший под дождем кузов кареты - как видно, она так и простояла под открытым небом всю ночь. "Какой ужас!" - подумала я и приказала:

- Подкатите сюда карету! - На мой голос из-под навеса выскочили провожатые и подкатили карету к подъезду. Я увидела, что наряд женщины, зеленоватое двойное платье из глянцевитого шелка, насквозь промок, - очевидно, крыша кареты пропускала дождь, - и узоры подкладки просвечивали сквозь лицевую сторону. Глаза бы не глядели, какой жалкий все это имело вид! Рукава тоже вымокли - как видно, она проплакала всю ночь напролет, волосы - от дождя ли, от слез - слиплись, как после купания. Девушка не хотела выходить из кареты.
- В таком виде я не смею показаться на люди! - твердила она. Мне стало искренне жаль ее, и я сказала:

- У меня есть одежда, переоденьтесь в сухое и ступайте вновь к государю! Этой ночью он был занят важными государственными делами, оттого все так нескладно и вышло... - но она только плакала и, несмотря на все мои уговоры, просила, молитвенно сложив руки:

- Позвольте мне уехать домой! - так что жалость брала глядеть. Меж тем окончательно рассвело, наступил день, теперь все равно ничего невозможно было исправить, и в конце концов ей разрешили уехать.

Когда я рассказала обо всем государю, он согласился: "Да, нехорошо получилось!.." - и сразу же отправил ей вдогонку письмо. В ответ девушка прислала на лакированной крышке тушечницы что-то завернутое в тонкую синеватую бумагу; на крышке имелась надпись: "Паучок, повисший на кончике листка..." В бумаге оказалась прядь волос и надпись "В блужданиях из-за тебя..." Затем следовало стихотворение:

"Знаю, не пощадит,
в бесчисленных толках ославит
нашу встречу молва.
О, как тяжко идти, как горько
по тропе ночных сновидений!"

И больше ни слова... "Уж не постриглась ли она в монахини? - сказал государь. - Поистине, как все бренно на этом свете!"... После этого он часто справлялся, куда подевалась эта женщина, но она исчезла бесследно.

Спустя много лет я услыхала, что она стала монахиней и поселилась при храме Хаси, в краю Кавати, где принесла пятьсот обетов. Так случилось, что эта ночь привела ее на путь Будды. Я поняла тогда, что пережитое горе обернулось для нее, напротив, радостным, благим умудрением!

Меж тем, совсем неожиданно, пришло послание от настоятеля с такими страстными признаниями в любви, что оно повергло меня в смятение. Письмо принес мальчик-служка, состоявший при настоятеле. Я и раньше получала от него любовные письма, но сам настоятель при дворе ни разу не появлялся, и я была скорее даже рада этому.

Сменился год, и по случаю наступления весны наш государь и прежний император Камэяма решили устроить состязание цветов. Все были заняты приготовлениями, бродили по горам и долам в поисках новых редкостных цветов, свободного времени не было ни минуты, и мои тайные встречи с дайнагоном Сайондзи, к сожалению, тоже не могли состояться так часто, как бы мне того хотелось. Оставалось лишь писать ему письма с выражением моего огорчения и нетерпения. Время шло, я безотлучно несла свою дворцовую службу, и вот уже вскоре настала осень.

Помнится, это было в конце девятой луны - дайнагон Дзэнсёдзи, мой дядя, прислал мне пространное письмо. "Нужно поговорить, немедленно приезжай, - писал он. - Все домашние тоже непременно хотят тебя видеть. Сейчас я нахожусь в храме Идзумо, постарайся как-нибудь выкроить время и обязательно приезжай!" Когда же я приехала, оказалось, что это письмо - всего лишь уловка для тайной встречи с настоятелем. Очевидно, настоятель не сомневался, что я люблю его так же сильно, как он - меня, и так же мечтаю о встрече с ним. С дайнагоном Дзэнсёдзи он дружил с детских лет, а я доводилась дайнагону близкой родней, и вот он придумал таким путем устроить наше свидание... Мы встретились, но такая неистовая, ненасытная страсть внушала мне отвращение и даже какой-то страх. В ответ на все его речи я не вымолвила ни слова, в постели ни на мгновенье глаз не сомкнула, точь-в-точь как сказано в старинных шутливых стихах:

"Приступает ко мне,
в головах и ногах угнездившись,
душу травит любовь.
Так, без сна, и маюсь на ложе -
не найти от любви спасенья...[5]"

Мне вспомнились эти стихи, и меня против воли разбирал смех. Настоятель всю ночь напролет со слезами на глазах клялся мне в любви, а мне казалось, будто все это происходит не со мной, а с какой-то совсем другой женщиной, и, уж конечно, он не мог знать, что про себя я думала в это время - ладно, эту ночь уж как-нибудь потерплю, но второй раз меня сюда не заманишь!.. Меж тем птичье пение напомнило, что пора расставаться. Настоятель исчерпал, кажется, все слова, чтобы выразить боль, которую причиняет ему разлука, а я, напротив, радовалась в душе, - с моей стороны это было, конечно, очень нехорошо...

За стенкой послышалось нарочито громкое покашливание моего дяди, громкая речь - условный знак, что пора уходить; настоятель пошел было прочь, но вдруг снова вернулся в комнату и сказал:

- Хотя бы проводи меня на прощание!
Но я уперлась:

- Мне нездоровится! - и так и не встала с ложа. Настоятель удалился огорченный, он казался и впрямь несчастным, я видела, что он ушел в тоске и обиде, и почувствовала, что взяла грех на душу, обойдясь с ним, пожалуй, слишком жестоко.

Я сердилась на дядю, устроившего это свидание, за его неуместный поступок и под предлогом моих служебных обязанностей решила уехать как можно раньше. Я вернулась во дворец еще затемно, а когда прилегла в своей комнате, призрак настоятеля, с которым я провела эту ночь, так явственно почудился мне у самого изголовья, что мне стало страшно. В тот же день, около полудня, пришло от него письмо, подробное, длинное и - это чувствовалось с первого слова - искреннее, без малейшей лжи или фальши. К письму было приложено стихотворение:

"Не в силах поведать
всей правды о муках любви,
лишь воспоминаньем
о той, с кем недавно был близок,
питаю угасшее сердце..."

Не то чтобы я внезапно совсем охладела к настоятелю, просто эта связь слишком тяготила меня, казалась мучительной. "Мне нечего ответить на столь неистовое чувство..." - думала я и написала:

"Что ж, если однажды
изменятся чувства мои!
Ты видишь, как блекнет
любовь, исчезая бесследно,
подобно росе на рассвете?.."

В ответ на пространные изъяснения в любви, которыми было переполнено письмо настоятеля, я послала ему всего лишь это стихотворение.

С тех пор, что бы он ни писал, как ни упрашивал, я не отвечала, а уж о том, чтобы навестить, и вовсе не помышляла, отделываясь разными отговорками. Больше мы не встречались. Наверное, он разгневался, поняв, что так и не увидит меня до конца года, и вот однажды мне принесли письмо. В бумажном свертке лежало послание от моего дяди Дзэнсёдзи. В нем говорилось :

"При сем прилагаю письмо настоятеля. Не могу выразить, как мне прискорбно, что дело приняло такой оборот... Тебе не следовало так упрямо избегать его. Ясно, что он горячо полюбил тебя не случайно, это чувство, несомненно, возникло еще в прошлых его воплощениях, а ты так жестоко обошлась с ним, и вот - горестные итоги, поистине достойные сожаления! Настоятель гневается также и на меня, и я трепещу от страха!"

Я развернула письмо настоятеля. Оно было написано на священной бумаге, предназначенной для обетов, уж не знаю, какого храма, - из святилищ Кумано[6] или из храмов Конгобудзи[7] на святой горе Коя, которому подчинялся храм Добра и Мира. Сперва были перечислены имена всех шести с лишним десятков японских богов и буддийских заступников Японии, начиная с Индры и Брахмы[8], а дальше стояло:

"С тех пор, как семи лет от роду я ушел от мира, чтобы следовать путем Будды, я денно и нощно истязал свою плоть, подвергая ее тяжким и мучительным испытаниям. Помышляя о ближних, я молился за благополучие Земли и неизменное постоянство Неба, помышляя о дальних, - за то, чтобы всяк сущий на сей земле, и я вместе с ними, очистился от греха, обрел бы блаженство. Я верил, что сии мои душевные помыслы услышаны небожителями - защитниками святого учения - и молитвы мои исполнятся. Но вот уже два года, как из-за греховной, безрассудной любви, вселившейся в мое сердце по какому-то дьявольскому навету, я все ночи лью слезы тоски, мысленно представляя себе твой образ, а днем, когда, обратившись к священному изваянию, я раскрываю свиток с начертанными на нем изречениями сутры, я прежде всего вспоминаю слова, которые ты говорила, вспоминаю твои речи, наполняющие радостью душу, и на святом алтаре храню вместо сутры твои письма, ставшие для меня священными; при свете лампад, озаряющих священный лик Будды, спешу прежде всего развернуть твои послания, дабы утешить сердце. Долго боролся я, но скрыть столь мучительную любовь невозможно, и я открылся дайнагону Дзэнсёдзи в надежде, что, может быть, с его помощью нам будет легче встречаться. Я верил, что ты питаешь ко мне столь же сильное чувство. Увы, теперь я понял, сколь несбыточны были эти надежды! Отныне я прекращаю писать тебе, отказываюсь от мысли о встречах - ни общаться, ни говорить с тобой отныне я больше не буду! Но чувствую - сколько раз ни суждено мне будет переродиться в иное существование, любовь не покинет сердце, и, стало быть, мне уготован ад. Вечно пребудет со мной мой гнев, никогда не наступит день, чтоб исчезла моя обида! Все, чему доселе я посвятил свою жизнь - долгое послушание еще до обряда окропления главы[9] и принятия монашеского обета, неустанное изучение священных сутр - заповедей вероучения Махаяны[10], суровое умерщвление плоти, которому я подвергал себя непрерывно, - все это привело меня лишь к Трем сферам зла![11] Пусть нам не суждено встретиться вновь в этой жизни, все равно силой святого вероучения, приобретенной за долгие годы служения Будде, я сделаю так, что в последующей жизни мы вместе низринемся в ад, дабы там повстречаться!

С самого моего рождения, с первого вздоха - разумеется, когда я был младенцем в пеленках, того времени не упомню - но с семилетнего возраста, когда мне впервые обрили голову и я стал монахом, ни разу не случалось мне делить с женщиной ложе или испытывать страсть к женщине. Да и впредь не бывать такому! Раскаиваюсь, невыразимо казнюсь, что просил дайнагона свести нас, слов не хватает, чтобы выразить, как себя за то упрекаю!"- Далее плотными строчками шли имена богини Аматэрасу, бога Хатимана и еще многих богов и будд[12].
От страха у меня волосы стали дыбом, я испугалась до дурноты, но, увы, что я могла поделать? В конце концов я снова скатала его послание, завернула в ту же бумагу и отослала ему обратно, прибавив только стихи:

"Следов этой кисти
не видеть мне больше - и вот,
рукав увлажняя,
над последним вашим посланьем
проливаю горькие слезы..."

С тех пор как отрезало - больше от настоятеля известий не приходило. Со своей стороны, мне тоже не о чем было ему писать, и я решила, что на этом наша связь прекратилась. Так, без каких-либо признаков примирения, завершился и этот год.

С наступлением Нового года настоятель, по обычаю, всегда приезжал с поздравлениями во дворец. Приехал он и на сей раз, и государь тоже, как всегда, предложил ему угощенье. Это был тихий домашний ужин, происходивший, как обычно, у государя в жилых покоях, поэтому ни спрятаться, ни убежать я не могла.

- Налей и поднеси вино настоятелю! - приказал ; государь. Я встала, но в то же мгновение у меня внезапно хлынула носом кровь, потемнело в глазах, я почти лишилась сознания и, конечно, поспешила прочь с августейших глаз. После этого я слегла и дней десять пролежала в постели, не на шутку больная. Что сие означало? Мне казалось: это он, настоятель, своими проклятиями наслал на меня болезнь, и невыразимый страх терзал душу.

Во вторую луну прежний император Камэяма посетил государя, и для его развлечения устроили состязание в стрельбе из лука.

- Если ваша сторона проиграет, - сказал государь Камэяма, - представьте мне ваших придворных дам, всех без исключения, высших и низших. А если мы проиграем, я представлю вам всех дам, служащих у меня!

На том и порешили. Оказалось, что проиграл наш государь.

- Мы дадим знать, когда все подготовим для представления! - сказал государь прежнему императору Камэяме, и тот отбыл, а государь призвал дайнагона Сукэсуэ и начал с ним совещаться.

- Как лучше это устроить? Хотелось бы придумать что-то необычное...
- Да, конечно... Посадить всех дам в ряд, как на праздновании Нового года, не слишком-то интересно... Опять же, если каждая будет представляться по очереди, словно гадальщику, предсказывающему судьбу по лицам, это будет тоже как-то нелепо... - высказывали свои соображения вельможи, и тут государь предложил:

- Что, если устроить катание на лодках, как в "Повести о Гэндзи", в главе "Бабочки", помните, там, где описано, как Мурасаки устроила прогулку на лодках в ответ на стихи "Сад в ожидании весны...", полученные от императрицы Аки-Коному?.. Украсим нос и корму резными изображениями феникса и дракона...[13]

Но строить такие лодки было чересчур сложно, и это предложение тоже отпало.

- А если выбрать из числа придворных восьмерых старших дам и по восемь средних и младших, одеть их отроками-игроками в ножной мяч и показать государю Камэяме, как они играют в мяч на дворе Померанцев? Мне кажется, это будет забавно!

- Прекрасно! Отлично придумано! - Таков был общий глас.

Чтобы подготовить женщин, каждой назначили покровителя : старшим дамам - вельможу, средним - рядовых царедворцев, младшим - самураев дворцовой стражи. Женщины должны были облачиться в кафтан и хакама, опоясаться мечом, обуться в мужские башмаки и носки и появиться в этом мужском наряде. Какой невыносимый стыд нам приходилось терпеть!

- Мало того, ведь это игра в ножной мяч, стало быть, все будет происходить не вечером, а средь бела дня! - роптали иные женщины. Всем до единой претила эта затея. Но, увы, приказу нужно было повиноваться. Делать нечего, началась подготовка.

Моим опекуном назначили дайнагона Санэканэ Сайондзи. Я надела синий кафтан, широкие шаровары-хакама и красное верхнее одеяние. К левому рукаву я прикрепила маленькую скалу, вылепленную из ароматической смолы аквилярии, и белыми нитями вышила струи водопада. К правому рукаву прикрепила ветку цветущей сакуры, а по всему рукаву вышила ее же рассыпанные цветы. На шароварах были вышиты скалы и срубы колодцев и так же сплошь рассыпанные лепестки сакуры. Мне хотелось передать настроение, выраженное в строчках "Шум водопада, исторгающий слезы..." из "Повести о Гэндзи".


Госпожу Гон-Дайнагон опекал Сукэсуэ. Ее наряд состоял из кафтана и шаровар светло-зеленого цвета, на рукавах были вышиты цветы сакуры, на шароварах - бамбук, и на правой штанине - светильник. Поверх она накинула красное одеяние. Все женщины изощрялись, каждая на свой лад, придумывая себе наряд.

Наступил назначенный день. Когда мы, двадцать четыре женщины, вышли в большой зал дворца, специально огороженный ширмами, каждая выглядела прелестно. Зрелище было великолепное!

Изготовили красивые мячи, оплетенные золотой и серебряной нитью. Было решено, что достаточно будет подкинуть мяч ногой на дворе, потом поймать его на рукав и, сняв башмаки, с поклоном положить мяч пред очи государя Камэямы. Все женщины, чуть не плача, всячески отказывались пинать мяч ногой, но среди старших дам нашлась госпожа Син-Эмонноскэ, придворная дама государыни, - она, дескать, умеет искусно играть в мяч; ее и заставили подкидывать мяч -оказывается, даже столь неприятная обязанность может , иногда принести успех... И все же я нисколько ей не завидовала. А принимать мяч и класть его пред государем Камэямой в тот день выпало на мою долю, ибо я тоже была в числе восьми старших. Все было обставлено очень.празднично и торжественно.

Подняли бамбуковые шторы в обращенном к Южному двору зале, там сидели оба государя, наследник, пониже, по обеим сторонам лестницы, - вельможи, еще пониже стояли царедворцы, каждый занял подобающее ему место. Когда женщины проходили вдоль ограды во двор, их сопровождали "опекуны" в ярких одеждах. Они тоже постарались одеться как можно наряднее.

- А теперь послушаем, как зовут этих женщин! - сказал государь Камэяма. Он приехал днем, пировать сели рано, и распорядитель Тамэката то и дело торопил нас:

- Скорее, скорее!

- Да-да, сейчас, сейчас! - отвечали мы, а сами всячески тянули время, так что наступила уже пора зажигать факелы. Вскоре все наши "опекуны" обзавелись факелами и при их свете представляли своих подопечных: "Это госпожа такая-то... Девица такая-то..." Услышав свое имя, названная женщина, соединив рукава, кланялась государю Камэяме и проходила дальше. Я сама была участницей этого представления, стало быть, хвалиться мне не пристало, но скажу прямо - это было неописуемо прекрасное зрелище!


Наконец все собрались под деревьями во дворе, каждая встала на заранее назначенное место. Опять скажу - стоило взглянуть на эту картину! Понятное дело, что мужчины - и высокопоставленные, и незнатные - смотрели на нас во все глаза.

Я положила мяч перед государем Камэямой и хотела поспешно удалиться, но он задержал меня, и мне пришлось прислуживать за столом в столь неподобающем виде. Я сгорала от стыда...

За несколько дней до праздника "опекуны", разойдясь по комнатам своих подопечных, учили их, как причесаться, как надевать и носить кафтан, обуваться, иными словами, всячески помогали. Нетрудно догадаться, что, пока покровители оказывали эту помощь своим дорогим ученицам, между ними возникло немало тайных любовных союзов...

В ответном состязании в стрельбе из лука победа досталась нашим стрелкам, и прежний император Камэяма - проигравшая сторона - пригласил государя к себе, во дворец Сага. Свою дочь, принцессу То-Госё - в ту пору ей было тринадцать лет и она воспитывалась у монахини Адзэти, - он велел нарядить танцовщицей - исполнительницей ритуальной пляски госэти[14], девицы из ее свиты оделись служанками, и нам было дано представление - показано, как на площадке для танцев обучаются этой священной пляске. Была устроена торжественная процессия - вельможи шествовали в стеганых одеяниях, низшие царедворцы и чиновники шестого ранга - в кафтанах, спущенных с одного плеча. В празднестве участвовали все дворцовые слуги и служанки, представление закончилось общей веселой пляской. Все это было так интересно, что словами не передать! Чтобы продолжить праздник, снова устроили состязание, на этот раз проигравшим оказался наш государь. По этому случаю он решил устроить для прежнего императора Камэямы в загородном дворце Фусими Праздник женской музыки во дворце Рокудзё, как то описано в "Повести о Гэндзи".

На роль Мурасаки назначили госпожу Хигаси. Принцесса Третья[15] по-настоящему должна была бы играть на полнострунной цитре; тем не менее эту роль поручили дочери деда моего Хёбукё, которая лишь недавно начала служить при дворе и умела играть только на малой шестиструнной[16] японской цитре, - Хёбукё нарочно хлопотал, чтобы его дочери доверили эту роль. С той минуты, как я узнала об этом, у меня почему-то испортилось настроение и пропало всякое желание участвовать в празднестве. Но так как во время игры в мяч прежний император Камэяма удостоил меня ласковых слов, государь сказал мне:

- Он знает тебя в лицо! - и велел исполнять роль Акаси. - Будешь играть на лютне!

Игре на лютне я начала обучаться с семилетнего возраста, сначала у дяди тюнагона[17] Масамицу, и выучила несколько пьес, хотя и не очень увлекалась этим занятием. С девяти лет сам государь обучал меня музыке, и хотя до исполнения Трех сокровенных мелодий я не дошла, но такие пьесы, как "Сого", "Мандзюгаку", все же усвоила, и как будто неплохо. Когда покойный император Го-Сага отмечал свое пятидесятилетие и государь играл на лютне в отцовской резиденции, во дворце Сиракава, я, совсем еще девочка, - в ту пору мне было десять лет, - сопровождала его исполнение по-детски робким аккомпанементом. Император Го-Сага пожаловал мне тогда лютню в красном парчовом футляре - корпус был сделан из розового, а гриф - из красного дерева. Да и после того мне случалось играть на людях. Не скажу, чтобы я придавала своей игре чересчур большое значение, но сейчас, получив приказание играть на предстоящем празднике, испытывала неприятное чувство, мне почему-то очень не хотелось принимать участие в этой затее. Все же я стала готовиться. Одеться было приказано, как описан наряд Акаси, - белое на зеленом исподе косодэ, красное верхнее одеяние, сверху длинное, светло-зеленое и еще одно желтое на зеленоватом исподе... Но меня все время сверлила мысль: "Отчего это из всех придворных женщин именно мне велели исполнять роль Акаси, самой низкорожденной из всех дам, описанных в прославленной "Повести"? Может быть, мне сказали бы, что трудно было сыскать другую женщину, владеющую игрой на лютне, но ведь и госпожа Хигаси, исполняющая роль дамы Мурасаки, тоже не очень искусна в игре на цитре, она лишь недавно выучилась играть на ней... Или взять японскую цитру, на которой будет играть эта новенькая, которая и вовсе появилась во дворце без году неделя... Ей доверили роль Третьей принцессы - а ведь согласно "Повести" та играла на настоящей тринадцатиструнной цитре! Нарочно устроили, потому что она не умеет на ней играть! Или взять, например, роль государыни Аки-Коному - ее поручили госпоже Ниси, дочери Главного министра Митимасы, она будет занимать положение, равное Мурасаки, а мне велели сидеть там, где находятся места придворных дам, в правом углу циновки, напротив императрицы Акаси, - порядок, мол, будет такой же, как и во время игры в мяч... Но почему, хотелось бы мне спросить? Такой порядок вовсе не соответствует значению исполняемой роли! Конечно, раз новенькая будет Третьей принцессой, хочешь не хочешь, ей положено сидеть выше..." Такие мысли теснились у меня в голове, но, как бы то ни было, коль скоро так распорядился сам государь, стало быть, надо повиноваться, решила я и вместе с государем приехала во дворец Фусими.

Когда я увидела, как в тот же день эта новенькая прикатила в нарядной карете в сопровождении целой свиты стражников-самураев, мне вспомнилось мое прежнее процветание, и стало горько на сердце. Вскоре прибыл и прежний император Камэяма, и сразу начался пир. Тем временем вышли все наши дамы, положили перед собой разные музыкальные инструменты, расселись по местам - все до мельчайших подробностей точь-в-точь, как описано в "Повести о Гэндзи", в главе "Молодые побеги". Наш государь - ему предназначалась главная роль самого принца Гэндзи - и прежний император Камэяма, исполнявший роль военачальника Югири, должны были выйти в зал, когда все приготовления будут закончены. На флейте и флажолете предстояло играть, как мне помнится, и тюдзё Тонну, его должны были пригласить к ступенькам, ведущим из сада в зал, но сперва следовало по порядку, усесться женщинам. Тем временем в глубине дворца государь и прежний император Камэяма сидели за пиршественной трапезой, после чего должны были выйти к нам. Тут внезапно появился мой дед Хёбукё, оглядел, как уселись женщины, и громогласно заявил:

- Неправильно! Такой порядок не годится! Третья принцесса несравненно благороднее, чем Акаси. К тому же ее роль исполняет тетка, а роль Акаси - племянница... Ясно, что хотя бы в силу родства тетка выше племянницы! Да и я старше по званию, чем был покойный отец Нидзё. Почему же моя дочь сидит ниже Нидзё? Пересядьте как подобает!
В это время подошли дайнагоны Дзэнсёдзи и Санэканэ Сайондзи, стали говорить, что так изволил распорядиться сам государь, но Хёбукё продолжал твердить: "Кто бы что ни приказал, такого быть не должно!", и хотя сперва с ним пытались не согласиться, никто больше не возражал: государь находился далеко, докладывать о таких делах во время пира тоже было неудобно, и в конце концов мне пришлось пересесть на нижнее место. Мне опять вспомнилось почетное положение, которое я занимала в былое время во дворце Рокудзё, и стало невыразимо горько на сердце... "Да и при чем тут родственные отношения - кто из нас тетка, а кто племянница? Ведь немало людей родится от матери-простолюдинки! Так что же, прикажете почитать такую низкорожденную - мол, это бабка, а это - тетка... Мыслимо ли такое? Подобное бесчестье терпеть не стоит!" - решила я, встала и покинула зал.

Вернувшись к себе в комнату, я сказала служанке: - Если государь меня спросит, отдашь ему это письмо! - а сама уехала в Кобаяси, к госпоже Иё, кормилице моей матери; она служила у принцессы Сэнъё-монъин, а когда та скончалась, постриглась в монахини и жила неподалеку от могилы принцессы, в храме Мгновенного Превращения, Сокудзёин, в местности Кобаяси. Вот к этой-то госпоже Иё я и поехала. А к письму, адресованному государю, приложила, завернув в тонкую белую бумагу, разрезанную пополам струну лютни и написала:

"Изведав невзгоды
и жалкий свой жребий приняв,
отныне навеки
зарекаюсь я в жизни бренной
прикасаться к заветным струнам!"

- Если меня будут искать, скажешь - уехала в столицу! - сказала я своей девушке и с этим покинула Фусими.

Потом мне рассказывали, что, наполовину закончив пиршество, государь и прежний император Камэяма, как и было намечено, вышли в зал, но на месте, где полагалось сидеть Акаси, никого не было - никто не умел играть на лютне... Государь спросил, что случилось, и, когда госпожа Хигаси рассказала ему все, как было, воскликнул:

- Понятно! У Нидзё были все основания так поступить! - и прошел в мою комнату. Там служанка, как я и приказала, подала ему мое письмо и сказала, что я отбыла в столицу.

Так был расстроен и испорчен в тот день весь праздник. А стихотворение, что я оставила, увидел государь Камэяма.

- Прекрасные стихи! - сказал он. - Без Нидзё сегодняшние музыкальные выступления навряд ли будут интересны... Я возвращаюсь к себе, а это стихотворение возьму на память! - И с этим отбыл.

Так и не пришлось - этой новенькой похвастаться своим искусством игры на цитре... А люди толковали между собой:

- Хёбукё, кажется, вовсе ума лишился! Нидзё поступила и умно, и красиво! - На этом все и закончилось.
- - -

На следующее утро государь ни свет ни заря послал людей разыскивать меня в дом кормилицы, на улицу Оомия, потом в усадьбу Роккаку-Кусигэ, к отцовой мачехе, но всюду отвечали, что я там не появлялась. А я решила, что это происшествие - удобный случай, чтобы уйти наконец от мира. Но в конце двенадцатой луны я заметила, что опять понесла, и, стало быть, обстоятельства снова мешали осуществлению заветных моих стремлений. "Буду скрываться, пока не разрешусь от бремени, - думала я, - а после родин сразу приму постриг..." Я поклялась больше никогда в жизни не касаться струн лютни и пожертвовала в храм бога Хатимана лютню, полученную в дар от покойного государя Го-Саги. На обороте разных бумаг, оставшихся от покойного отца, я начертала выдержки из текста священной сутры и тоже отдала в храм, а на обертке написала стихотворение:

"Как память о лютне,
с которой навек расстаюсь,
в сем суетном мире
да пребудут слова Закона,
что моей начертаны кистью..."

...Подумать только - в позапрошлом году, такой же третьей луной, в тринадцатый день, настоятель впервые поведал мне о любви, напомнив строчки:

"Ах, осенней порой
не могу я пройти мимо хаги
и цветов не нарвать -
пусть в росе до нитки промокнет
платье, затканное луноцветом!.." [18]

Потом, в прошлом году, в двенадцатую луну, он прислал то страшное письмо, в котором проклинал меня... И вот уже совсем скоро, в этом году, тоже в третью луну, и как раз в тринадцатый день, я покинула дворец, где прослужила долгие годы, навечно рассталась с лютней, а мой дед Хёбукё, которого я считала за родного отца, гневается на меня и, как мне рассказали, говорит: "Пока я жив, не видать ей больше дворца, если она способна убежать и скрываться из-за того, что ей пришлись не по сердцу мои слова!" Но если так - что ждет меня впереди? Будущее казалось мне мрачным. "Отчего же все так случилось?" - с тревогой думала я. Как я и ожидала, государь повсюду меня разыскивал, Снежный Рассвет тоже искал по всем монастырям, буддийским и синтоистским, однако я по-прежнему пряталась, неизменная в твердом решении скрываться и тайно перебраться в женский монастырь Дайго к настоятельнице Синганбо.


Примечания:

[1] Нанива - залив Нанива - старинное название современного Осакского залива на о. Хонсю у г. Осака.

[2] Тюдзё - второй (по старшинству) военачальник дворцовой стражи, высокое звание, которое могли носить только представители придворной знати.

[3] Сяку - мера длины, равная 30,3 см.

[4] Коя - гора на полуострове Кии (современная префектура Вакаяма), где находился (и находится по настоящее время) один из крупнейших монастырей - центров буддизма, особенно популярный в средние века.

[5] Стихотворение из поэтической антологии "Собрание старых и новых японских песен" ("Кокин-вака-сю", X в., раздел "Юмористические стихи").

[6] Кумано - комплекс синтоистских храмов, где почитались также и буддийские божества; был наряду с монастырем Коя крупнейшим религиозным центром средневековья (современная префектура Вакаяма).

[7] Конгобудзи - один из храмов монастыря Коя.

[8] Индра и Брахма - индуистские боги, включенные в буддийский пантеон. Считаются "защитниками буддизма".

[9] Обряд окропления главы. - Вступление в монашество знаменовалось целым рядом обрядов. Наголо остриженную голову новообращенного (в знак отказа от мирской суеты голову бреют наголо и мужчины, и женщины) кропили священной водой. Корни этого обряда восходят к древнеиндийскому обычаю кропить водой голову царя, вступающего на престол.

[10] Махаяна (с а н с к р.) - "Большая колесница" (метафорическое обозначение "широкого пути спасения") - одно из направлений в буддизме, приверженцы которого считают возможным достижение нирваны не только монахами, но и мирянами. Учение Махаяны стало главенствующим в Японии.

[11] Три сферы зла. - Согласно буддийским религиозным представлениям люди, грешившие при жизни, после смерти будут ввергнуты в одну из "Трех сфер зла" - то есть в Ад, в Царство Голодных демонов или в Царство Скотов.

[12] ...многих богов и будд. - Боги - божества исконной японской религии Синто; будды - уже обретшие вечную жизнь праведники, число которых неисчислимо. Последним буддой был Шакьямуни, явившийся в земном воплощении, чтобы указать людям путь к спасению, следующим буддой станет бодхисаттва Майтрейя (яп. Мироку), пришествие которого на землю состоится через миллиарды лет.

[13] Японцы заимствовали из Китая образы феникса и дракона как символы императорского дома.

[14] Госэти - пляска, созданная в подражание танцу небесной феи, якобы явившейся в древние времена в лунную ночь одному из японских императоров и исполнившей перед ним необыкновенно красивый танец.

[15] Принцесса Третья - одна из героинь "Повести о Гэндзи". Акаси, Аки-Коному, Югири и др. упоминаемые далее персонажи также являются действующими лицами этого произведения.

[16] Шестиструнная, или малая, цитра противопоставлена полноценной тринадцатиструнной китайской цитре, играть на которой было значительно труднее.

[17] Тюнагон - придворное звание, советник среднего ранга.

[18] Стихотворения епископа Эйэна из поэтической антологии "Новое собрание старых и новых японских песен" ("Син-кокин-ва-ка-сю", XIII в., раздел "Песни осени", ч. 1).

Меж тем наступила четвертая луна, предстоял праздник мальвы[1], на который ожидалось прибытие обоих государей. Мне рассказывали, что мой дед Хёбукё готовит ложи для зрителей праздничного шествия и по этому случаю хлопочет и суетится. Толки эти донеслись до меня как вести из совсем иного, далекого мира. И тут я узнала следующее: в этом году, той же четвертой луной, предстояло отпраздновать одно за другим совершеннолетие царствующего императора Го-Уды[2] и наследника, принца Хирохито. Церемонию положено совершать вельможе почтенных лет в должности дайнагона. Однако дед мой Хёбукё находился уже в отставке, и потому его участие в торжестве сочли нежелательным. И вот, чтобы показать свою безраздельную преданность императору, он заявил, что хочет вновь, всего на один-единственный день стать действительным дайнагоном, как бы "заняв" на время эту должность у своего сына, дайнагона Дзэнсёдзи. "Прекрасная мысль!" - удостоился дед высочайшего одобрения, указ был дан, дед снова превратился в действительного советника-дайнагона и в таковом качестве совершил Церемонию августейшего совершеннолетия. Дяде Дзэнсёдзи обещали, что после окончания торжеств ему сразу вернут прежнюю должность; вышло, однако, по-другому - должность дайнагона пожаловали Цунэтоо, его младшему единоутробному брату. Глубоко обиженный, Дзэнсёдзи решил, что получил отставку без всяких к тому оснований, счел все это нарочитыми происками отца и не захотел оставаться с ним под одной крышей. Он уехал в дом тестя, тюнагона Кудзё, и там безвыездно затворился. Эта новость меня потрясла безмерно. Хотелось тотчас же навестить дядю, выразить ему мое искреннее сочувствие. Но, опасаясь людской молвы, я ограничилась тем, что послала ему письмо, признавшись, где скрываюсь, и просила его приехать.

Вскоре пришел ответ: "Я не находил себе места от беспокойства, услышав о твоем исчезновении, - писал Дзэнсёдзи, - и теперь счастлив узнать, что ты жива и невредима. Сегодня же вечером приеду, хочется поговорить обо всем тяжелом и грустном, что пришлось пережить". В тот же вечер он приехал ко мне.

Четвертая луна уже подходила к концу, молодая зелень одела соседние долины и горы; на фоне зеленых крон, вся в цвету, белела поздняя сакура, озаренная ярким лунным сиянием, а в густой тени, под деревьями, то бродили, то, неподвижно застыв, стояли олени - эту дивную картину хотелось нарисовать! В окрестных храмах зазвонили колокола, возвещая наступление ночи, голоса, распевающие молитвы, звучали совсем рядом с галереей, где мы сидели, и фигуры монахинь в простых суровых одеждах были исполнены грустной прелести. Дайнагон Дзэнсёдзи, прежде такой жизнерадостный, бодрый, теперь держался понуро, казался совсем другим человеком; рукава его длинного охотничьего кафтана, казалось, насквозь промокли от слез.
- Я готов был отринуть все узы любви и долга и вступить на путь Будды, - говорил он, - но покойный дайнагон, твой отец, так тревожился о тебе, так просил не оставить тебя заботой... И я подумал, что с тобой будет, если я тоже уйду от мира? Вот они цепи, которыми я прикован к этому миру...

"Он прав в своем желании постричься... Ведь и я приняла такое же решение... Так зачем бы теперь уговаривать его остаться в миру?" - подумала я, и мне стало так скорбно при мысли, что придется с ним разлучиться, что ни единого сухого местечка не осталось на рукавах моего тонкого одеяния.

- Как только я разрешусь от бремени, я сразу уйду от мира, затворюсь где-нибудь в глуши гор...- сказала я. - И вы тоже, стало быть, решили принять постриг? - спросила я, растроганная до глубины души. Так мы беседовали, открыв друг другу все, что было на сердце.

- А письмо настоятеля - как оно ужасно! - сказал Дзэнсёдзи. - Конечно, все случилось не по моей вине, однако все же я испугался - что теперь с нами будет? И вот не прошло много времени, как видишь, что случилось и с тобой, и со мной... И впрямь думается - это проклятие настоятеля! Знаешь, когда ты исчезла и государь разыскивал тебя повсюду, где только можно, как раз в это время настоятель приехал во дворец. Он уже возвращался к себе в обитель, когда встретил меня у главных ворот. "Правда ли, что толкуют о Нидзё?" - спросил он. "Да, никто не знает, куда она скрылась",- ответил я, и тут настоятель - уж не знаю, что было у него при этом на уме, - остановился, некоторое время молчал, закрыв лицо веером, чтобы скрыть лившиеся из глаз слезы, а потом произнес: "В Трех мирах [3] не обрящете вы покоя, в пещь огненную они для вас обратятся..." - и при этом он казался таким несчастным, таким убитым... Да нет, никаких слов не хватит, чтобы передать его состояние! Представляю себе, что творилось в его душе, когда, вернувшись в обитель, он обратился с молитвой к Будде!

Так говорил Дзэнсёдзи, а я, слушая его, снова вспомнила, как сияла луна в ту ночь, когда настоятель написал мне:

"...но печально струит
с предрассветных небес сиянье
ясный месяц осенней ночи", -

и раскаивалась - зачем я была тогда так упряма и непреклонна, зачем сказала ему такие жестокие слова, и слезы росой увлажнили мои рукава.

Уже стало светать, и дайнагон, опасаясь людской молвы, поспешил с отъездом, шутливо сказав:

- Возвращаюсь совсем как будто после любовной встречи! - но тут же, переменив тон, добавил: - Когда станешь монахиней, вспоминай очарование этой ночи и грусть утреннего прощания!

В скорбный час позабыв,
что на свете лишь непостоянство -
наш извечный удел,
я от боли душевной плачу,
увлажняя рукав слезами!..

- Поистине так уж повелось, что жизнь в миру полна горя... Мы знаем это и все-таки страдаем и плачем... - сказала я, -а когда приходится расставаться, как нынче, сердце прямо рвется от боли! - и на его стихи ответила тоже стихотворением:

Что с того, если скорбь
суждено в этом мире изведать
многим, кроме тебя?
Или нам и впредь со смиреньем
принимать подобные муки?!

Дайнагон Санэканэ Сайондзи - Снежный Рассвет, - сокрушаясь о моем исчезновении, на двадцать семь дней затворился для молитвы в храме Касуга. На одиннадцатые сутки он увидел меня во сне как живую перед вторым павильоном храма и сразу же поспешил домой. По дороге, кажется где-то у рощи Глициний, ему повстречался слуга моего дяди Дзэнсёдзи с маленьким ларцем для писем в руках, и дайнагон, словно ему подсказывал это какой-то внутренний голос, сам обратился к этому слуге, не прибегая к посредничеству своих провожатых:

- Ты идешь из монастыря Дайго? Когда состоится пострижение госпожи Нидзё? День уже назначен?

Слуга, решив, что говорившему все известно, со спокойной душой ответил:

- Вчера вечером ее навещал дайнагон Дзэнсёдзи, и я только что отнес ей его послание. Мне неизвестно, когда именно состоится пострижение госпожи Нидзё, но когда бы это ни случилось, обряд обязательно состоится, это я знаю точно!

"Стало быть, она здесь!" - обрадовался Снежный Рассвет, велел спешиться сопровождавшему его слуге и тут же отправил его коня в дар храму Касуга в благодарность за полученное во сне откровение, а сам, чтобы не давать пищу толкам и пересудам, остановился в Верхнем храме Дайго, в келье у знакомого монаха.
Ничего об этом не ведая, я сидела на крытой веранде и, любуясь летней зеленью, слушала рассказ настоятельницы о святом учителе Дзэндо, как вдруг, поближе к вечеру, без всяких предупреждений кто-то поднялся на веранду. Я подумала, что это кто-нибудь из монахинь, но шуршанье шелковых одеяний напомнило мне шелест придворной одежды, я оглянулась, а этот человек, чуть приоткрыв раздвижную перегородку, сказал:

- Как ты ни пряталась, божий промысел помог мне найти тебя. - И я увидела, что это был Снежный Рассвет.

"Как он сумел отыскать меня?" - учащенно забилось сердце, но было уже поздно: Я сказала только:

- Жизнь в миру мне постыла, вот я и решилась покинуть дворец, но зла ни на кого не держу... - и вышла к нему.

Как всегда, он говорил мне слова любви - и откуда только они у него брались? - и, по правде сказать, я внимала им с тайной грустью, но коль скоро я твердо решилась следовать путем Будды, то вернуться во дворец... - нет, этого мне не хотелось. Но в то же время, кто еще пожалел бы меня в моем теперешнем положении, кто стал бы разыскивать, навещать?

- Ведь государь не охладел к тебе... - сказал он. - Мыслимое ли дело из-за старческих выходок Хёбукё решиться на подобный поступок? Хоть на этот раз послушайся государя, вернись во дворец! - уговаривал он меня, проведя со мной весь следующий день.

Отсюда он послал письмо дайнагону Дзэнсёдзи. "Как ни скрывалась госпожа Нидзё, я все-таки разыскал ее, - писал он. - Хотелось бы повидаться и с вами!" "Непременно!" - ответил Дзэнсёдзи и в тот же вечер опять приехал. Оба проговорили всю ночь, утешаясь за чаркой сакэ.

На рассвете, когда пришло время прощаться, Дзэнсёдзи сказал:

- На сей раз и впрямь, пожалуй, было бы лучше, если бы вы сообщили государю, где находится Нидзё... - На том и договорившись, оба уехали. А мне было так жаль расставаться с ними обоими, что захотелось хотя бы проводить их в дорогу. Я вышла. Дайнагон Дзэнсёдзи в охотничьем кафтане в узорах цветов вьюнка, увивших изгородь, во избежание пересудов и сплетен уехал еще затемно. А Снежный Рассвет в тонком, пропитанном ароматами кафтане вышел на веранду на заре, когда в предутреннем небе еще светлел заходящий месяц, и, пока его люди готовили карету, любезно приветствовал настоятельницу:

- Я очень рад, что случай привел меня познакомиться с вами!..

- В нашем убогом приюте, - отвечала ему настоятельница, - мы уповали лишь на явление Будды в наш смертный час, но благодаря неожиданному приезду госпожи Нидзё смогли удостоиться посещения таких знатных гостей, как вы... Это великая честь для нас!
- Да, в поисках госпожи Нидзё я обошел все горы и долы, но нигде ее не нашел... Тогда я решил просить помощи у бога горы Микаса, приехал в храм Касуга и там во сне встретился с нею...

Я прислушивалась к их задушевной беседе, и мне вспомнилась "Повесть о Сумиёси..."[4] А Снежный Рассвет показался мне похожим на военачальника Сумиёси... Меж тем, возвещая наступление утра, ударил колокол, как будто напоминая, что пришла пора расставаться, и он уехал. Я уловила, что, перед тем как сесть в карету, он что-то тихо про себя шепчет, и уговорила сказать. Это были стихи:

"О печалях своих
позабыл я, но звон колокольный
возвещает зарю -
и летят напрасные пени
в небеса, к луне предрассветной..."

Он ушел. Я с грустью смотрела ему вслед и тоже прошептала:

"К звону колоколов
добавляет печаль и унынье
тусклый отблеск луны,
осветивший нашу разлуку
и проникший горечью в сердце..."

День я провела, размышляя о том, что на пути к монашескому обету снова возникли передо мной помехи.

- Поистине, - сказала мне настоятельница, - господа давали вам правильные советы! До сих пор мы решительно отвечали всем посланцам государя, что вас здесь нет, но теперь я боюсь далее вас скрывать... Поезжайте вновь в Кобаяси!

Ее можно было понять; я попросила дядю Дзэнсёдзи прислать мне карету и уехала в Фусими, в усадьбу Кобаяси. День прошел без каких-либо происшествий. Госпожа Иё, кормилица моей матери, сказала:

- Чудеса, да и только!.. Из дворца то и дело справлялись, нет ли здесь Нидзё... Киёнага тоже не раз наведывался...


Я слушала ее речи, и мне казалось, что перед глазами встает образ настоятеля, сказавшего: "В Трех мирах не обрящете вы покоя, в пещь огненную они для вас обратятся!.." - и против воли в душе накипала горечь - отчего это в моей жизни все складывается так печально, так сложно ? С неба, подернутого дымкой дождя, как это часто бывает четвертой луной, до меня донесся ранний голос кукушки, живущей, верно, в роще на горе Отова, и я сложила стихотворение:

"Ты спроси, отчего
снова влажен рукав мой, кукушка!
С омраченной душой
я смотрю в рассветное небо
и слезу за слезой роняю..."

На дворе еще глубокая ночь, а колокол в храме Фусими уже будит людей от сна, монахини встают, идут на молитву, я тоже поднимаюсь с постели, читаю сутру, и вот уже солнце высоко стоит в небе, и мне опять приносят письмо от Снежного Рассвета - приносит тот самый слуга, который когда-то срубил колючий кустарник в ограде у дома моей кормилицы... Вначале Снежный Рассвет писал о том, как горестно ему было расставаться со мною минувшей ночью, а далее стояло:

"Ты, верно, тревожишься, как поживает наше дитя, с которым ты рассталась той памятной ночью словно во сне. Этой весной девочка захворала - и притом тяжело. Я справился у гадальщика, и он сказал мне, что наша дочка больна так тяжко, оттого что ты все время тоскуешь о ней. Думаю, что гадальщик, по всей вероятности, прав, - ведь связь между матерью и дитятей не разрубишь, не разорвешь! Когда ты вернешься в столицу, я непременно устрою, чтобы ты повидала свое дитя" Что я могла сказать? До сих пор я не так уж сильно тосковала по девочке, однако недаром сказано: "...но нежданно на горной вершине из глубинных корней прорастает древо Печали[5]..." Случалось, я с грустью думала - сколько же ей исполнилось нынче лет? И, уж конечно, не могла забыть ее личико, на один короткий миг мелькнувшее перед моими глазами; я предчувствовала, что когда-нибудь буду горько жалеть, если так и не увижу рожденного мной ребенка...

Я ответила: "Известие о болезни девочки огорчило меня до глубины души. Мне очень хотелось бы повидать ее, как только это будет возможно..." Это новое горе целый день томило мне сердце, я со страхом ждала новых известий.


Когда стемнело, я решила провести всю ночь в молитве и пошла в храм. Там уже сидела, читая сутру, пожилая монахиня. До меня донеслись слова: "Просветление в нирване..." Это вдохнуло в меня надежду, как вдруг на дворе послышался скрип открываемых ворот, донеслись громкие голоса. Ничего не подозревая и уж вовсе не догадываясь, кто бы это мог быть, я чуть приотворила раздвижную перегородку у алтаря, возле самого священного изваяния, и что же? - оказалось, это пожаловал в паланкине сам государь в сопровождении всего лишь двух дворцовых стражей и нескольких чиновников низшего ранга.

Это было так неожиданно, что, с трудом сохраняя спокойствие, я так и осталась неподвижно сидеть на месте, но наши взгляды встретились, и прятаться, бежать было уже поздно.

- Наконец-то удалось отыскать тебя! - обратился ко мне государь, выйдя из паланкина, но я, не находя слов, молчала. - Отправьте назад паланкин и пришлите карету! - приказал он. - Я приехал оттого, что ты собралась принять постриг! - говорил он, пока ждал прибытия кареты, и спрашивал: - Из-за гнева на Хёбукё ты решила рассердиться и на меня? - И упреки эти и впрямь казались мне справедливыми.

- Я подумала, что это удобный случай расстаться с миром, где на каждом шагу приходится терпеть горе... - сказала я.

- Я находился во дворце Сага, когда неожиданно узнал, что ты здесь, - продолжал государь, - и решил приехать сам, а не посылать людей, как обычно, - боялся, что ты опять куда-нибудь ускользнешь...

Государь притворился, будто едет во дворец Фусими, и самолично за мной приехал.

- Не знаю, каковы твои чувства ко мне, но я безмерно тосковал без тебя все это время!.. - говорил он, и я, по своей всегдашней слабости духа, дала уговорить себя и вместе с государем села в карету.

В карете он всю ночь напролет твердил мне, что знать ничего не знал, что отныне никогда не допустит, чтобы ко мне непочтительно относились, и клялся, призывая в свидетели священное Зерцало[6] и бога Хатимана, так что меня невольно даже охватил трепет; в конце концов я обещала, что буду служить во дворце по-прежнему, но мне было грустно при мысли, что время принять постриг снова от меня отдалилось.
С рассветом мы приехали во дворец. В моей комнате было пусто, все вещи отправлены домой, на первых порах пришлось приютиться в комнате тетки, госпожи Кёгоку. Мне было тягостно снова повиноваться уставу дворцовой жизни. Вскоре, в самом конце четвертой луны, там же, во дворце, свершился обряд надевания пояса. О многом вспоминалось мне в этот день...
- - -

Итак, дитя, чей облик остался у меня в памяти как мимолетное сновидение, все продолжало хворать, и вот меня пригласили в дом к каким-то совсем незнакомым людям. Там я увидела свою дочь.

Сперва я хотела пойти на свидание с ней в пятый день пятой луны; это была годовщина смерти моей матери, я собиралась приехать домой, чтобы побывать на могиле, и думала, что заодно смогу встретиться с девочкой, но Снежный Рассвет решительно возразил:

- Пятая луна и вообще-то считается временем удаления, а уж тем более видеть ребенка после посещения могилы... Это сулит несчастье!

Поэтому я отправилась в указанное мне место в последний тридцатый день четвертой луны. Девочка была одета в нарядное красное кимоно на лиловом исподе, личико обрамляли густые волосы, - мне сказали, что начиная со второй луны ей начали отращивать волосы. Она показалась мне совсем такой же, как в ту ночь, когда я разлучилась с ней, лишь мельком ее увидев, и сердце у меня забилось. Случилось так, что супруга Снежного Рассвета разрешилась от бремени как раз одновременно со мной, но новорожденное дитя умерло, и Снежный Рассвет выдал мою девочку за своего ребенка, поэтому все уверены, что она и есть та самая его дочка.

- Впоследствии я предназначаю ее для императора, пусть она служит во дворце сперва младшей, а потом и старшей супругой! Оттого мы и бережем ее пуще глаза! - сказал он, и когда я услышала это, то невольно подумала: "Стало быть, для меня она - отрезанный ломоть!", хоть, может быть, мне, матери, не следовало бы так думать... А государь?.. Ведь он ни сном ни духом не догадывается, как я бессовестно его обманула. Он уверен, что я предана ему безраздельно. Страшно подумать, как я грешна!
Кажется, это было в восьмую луну, - во дворец пожаловал министр Коноэ. Рассказывали, что, когда скончался государь-инок Го-Сага, он сказал: "Отныне я буду верой и правдой служить государю Го-Фукакусе!" - и с тех пор очень часто бывал у нас во дворце. Государь, со своей стороны, всегда оказывал ему любезный прием. Вот и на этот раз в жилых покоях государя министру было подано угощение.

- Как же так? - сказал он, увидев меня. - Я слыхал, будто вы исчезли неизвестно куда... Где же, в какой глуши вы скрывались?

- Да, чтобы отыскать ее, нужно было быть чародеем... Но мне все-таки в конце концов удалось найти ее на горе Пэнлай![7] - ответил государь.

- Признаюсь, старческие выходки Хёбукё возмутительны! - снова сказал министр. - А уход со службы дайнагона Дзэнсёдзи? Меня крайне огорчило это событие... Ну и дела творятся! А вы что же, неужели и впрямь решили навсегда бросить лютню? - опять обратился он ко мне. Я молчала.

- Да, Нидзё дала обет богу Хатиману, что не только сама не возьмет в руки лютню до конца своих дней, но и всем своим потомкам закажет! - отвечал за меня государь.

- Такая молодая, и уже приняла такое горестное решение! - сказал министр. - Все отпрыски семейства Кога очень дорожат честью своего рода... Семейство старинное [8], ведет свое происхождение со времен императора Мураками, доныне сохранилась только эта ветвь Кога... Накацуна, муж кормилицы госпожи Нидзё,- потомственный вассал дома Кога. Мне говорили, что мой брат, канцлер, сочувствуя ему, пригласил его к себе на службу, но Накацуна отказался - он, дескать, потомственный вассал Кога... Тогда канцлер собственноручно написал ему, что не видит препятствий к тому, чтобы Накацуна одновременно стал и его вассалом, потому что дом Кога нельзя равнять с прочими благородными домами... А прежний император Камэяма в беседе с канцлером Мототадой сказал, между прочим, что поэтический дар - лучшее украшение женщины... Танка, сложенная госпожой Нидзё, и притом в столь грустных для нее обстоятельствах, глубоко запала ему в душу. И еще он сказал, что дом Кога вообще издавна славился поэтическим дарованием, искусство стихосложения передается у них из рода в род, на протяжении восьми поколений, вот и Нидзё, даром что еще совсем молода, отличается незаурядным талантом... У прежнего императора во дворце служит некий Накаёри, вассал Дома Нидзё, так узнав, что Нидзё исчезла, он разыскивал ее по всем монастырям, по всем храмам, буддийским и синтоистским... Государь Камэяма сказал, что и сам тревожился, что с ней сталось. Вот такой, передавали мне, был у них разговор...
Трапеза продолжалась,, и за угощением министр сказал еще вот что:

- Мой сын, тюнагон Канэтада, весьма изрядно слагает песни "имаё". Очень хотелось бы, чтобы государь, если возможно, поведал ему свои секреты стихосложения.

Государь согласился, но заметил:

- Здесь, в столице, это неудобно. Лучше займемся этим в загородном дворце Фусими!

Он объявил, что отлучится до послезавтра, и быстро собрался в путь. Выезд состоялся непарадный, поэтому сопровождающих было совсем немного, кушанья в дорогу взяли только самые простые, несложные. Помнится, занималась этим одна лишь госпожа Бэтто. Из-за того, что я лишь недавно разрешилась от бремени и к тому же часто переезжала с места на место, я очень исхудала и кроме того обносилась, но раз приказ гласил: "Поезжай!" - пришлось ехать. После того случая дед мой Хёбукё вовсе перестал бывать во дворце, и я тревожилась - как же мне собираться, в чем ехать? Ведь мне вовсе нечего надеть! К счастью, как раз в это время Снежный Рассвет прислал мне нижнее косодэ, бледно-желтое на зеленоватом исподе, парадную красную накидку - вышивка изображала унизанные каплями росы осенние травы, еще одно шелковое косодэ и шаровары-хакама. Поистине я больше, чем когда-либо, обрадовалась его подарку! С нами ехали министр Коноэ, сын министра, тюнагон Канэтада, прежний канцлер Мототада, а из свитских государя - только дайнагон Санэканэ Сайондзи и вельможа Моротика. Усадьба Кудзё, где проживал теперь дайнагон Дзэнсёдзи, находилась недалеко от дворца, его часто к нам приглашали, говоря, что хоть он и удалился с императорской службы, но уж к нам-то во дворец приехать бы можно без стеснения, однако он всякий раз отказывался, ссылаясь на то, что из дома никуда не выходит. Несмотря на это, все-таки опять послали за ним придворного Киёнагу, и на сей раз он в конце концов приехал в Фусими и привез с собой двух замечательных певиц и танцовщиц "сирабёси"[9]; впрочем, до поры до времени об этом никто не знал. Но, после того как в Нижнем дворце закончилось обучение искусству стихосложения, Дзэнсёдзи объявил, что здесь присутствуют две сирабёси, государь очень заинтересовался и тотчас же приказал их позвать. Оказалось, что это сестры. Старшая была в темно-алом одинарном косодэ и в шароварах-хакама, ей было уже за двадцать, младшая - в бледно-желтом полосатом кафтане - на рукавах были вышиты лепестки кустарника хаги - и в широких хакама. Старшую звали Харугику, Весенняя Хризантема, младшую - Вакагику, Юная Хризантема. После того как они спели несколько песен, государь пожелал увидеть пляску. Сирабёси отнекивались: "Мы не привезли с собой барабанщика!", но барабанчик удалось отыскать, и отбивать ритмы стал дайнагон Дзэнсёдзи. Сперва плясала Юная Хризантема. После этого государь повелел: "Старшая тоже!" Старшая всячески отказывалась, говоря, что давно уже не плясала и все забыла, но государь просил ее очень ласково, и она в конце концов согласилась - это был дивный, изумительный танец! Государь пожелал, чтобы танец был не слишком коротким, и она исполнила пляску "Славословие". Поздней ночью сирабёси уехали, но государь даже не заметил этого, так сильно он захмелел, а назавтра был назначен отъезд.
Пока государь почивал, у меня нашлось небольшое дело в павильоне Цуцуи, и я туда отправилась. Ветер, шумевший в соснах, веял прохладой, звон цикад нагонял печальные думы. Был час, когда луне уже пора появиться на небосводе, чтобы ясным светом озарить всю округу. Павильон Цуцуи оказался дальше, чем я предполагала; решив вернуться к государю, я шла мимо одного из строений в самом неубранном виде, в одном лишь легком банном одеянии - ведь мы находились в отдаленной горной усадьбе, и притом я была уверена, что все давно спят, - как вдруг из-за бамбуковой шторы высунулась чья-то рука и ухватила меня за рукав. Я громко закричала от страха, решив, что это, конечно же, оборотень, но услышала слова: "Тише, ночью нельзя кричать, а то лесовик придет, накличешь беду!" По голосу я узнала министра, в испуге молча хотела вырвать рукав и убежать. Рукав порвался, но министр все равно не отпустил меня и в конце концов втащил в дом, за штору. Кругом не было ни души. "Что вы делаете?!" - воскликнула я, но это не помогло, он стал говорить, что давно уже меня любит, и другие, давно знакомые, приевшиеся слова. "Вот не было печали!" - подумала я, а он продолжал на все лады твердить о своей любви, но его речи показались мне очень безвкусными, заурядными. Вся во власти единственного желания - как можно скорее вернуться в комнату к государю, я твердила, что государь среди ночи может проснуться и уж, наверное, станет звать меня... Под этим предлогом я пыталась уйти.

- В таком случае обещай, что снова придешь сюда, как только улучишь время! - сказал министр, и я обещала, потому что не было иного способа избавиться от его домогательств, поклялась, призывая в свидетели всех богов, и в конце концов убежала в страхе за наказание, ожидающее меня за эти ложные клятвы.

А меж тем государь, проснувшись, пожелал продолжить веселье, собрались люди, и опять пошел пир горой. Государь досадовал, зачем слишком рано отпустили Юную Хризантему, выразил желание увидеть ее еще раз и решил остаться для этого во дворце Фусими на весь завтрашний день. Услышав, что его желание будет исполнено, он обрадовался, много пил и так усердствовал в этом, что снова уснул. А я, вся в смятении, так и не сомкнула глаз до рассвета, силясь уразуметь - сном или явью было то, что случилось ночью возле павильона Цуцуи...

На следующий день ответный пир давался от имени государя, распорядителем он назначил вельможу Сукэтаку. Приготовили целые горы яств и напитков. Снова приехали вчерашние танцовщицы. Было особенно оживленно и шумно, ведь пир давал сам государь. Старшей танцовщице преподнесли золоченый кубок на подносе из ароматного дерева, а в кубке - три мускусных мешочка, младшей - один мешочек в кубке из лазурита на золоченом подносе. Веселились, пока не ударил полночный колокол, а когда Юная Хризантема стала опять плясать, все запели песню: "Раскололось пополам изваяние бога Фудо[10] у священника Соо...", когда же дошли до слов: "Наш епископ весь во власти нежной страсти, грешной страсти...", дайнагон Дзэнсёдзи бросил на меня многозначительный взгляд; мне и самой кое-что вспомнилось и стало так страшно, что я сидела, словно окаменев. Напоследок все пустились в беспорядочный пляс, и вечер закончился среди разноголосого шума.
Государь улегся в постель, я растирала ему плечи и спину, а вчерашний мой воздыхатель подошел к самой опочивальне и принялся меня звать:

- Выйдите на два слова!

Но как же я могла выйти? Я вся съежилась, прямо оцепенела, а он продолжал:

- Хоть на минутку, пока государь спит!

- Иди скорее! Я позволяю! - шепнул мне государь - эти слова его были для меня горше смерти. Я сидела в ногах постели, так государь даже схватил меня за руку и силой заставил встать.

- Я отпущу вас, как только государь проснется! - сказал министр. И пусть на сей раз грех совершился вопреки моей воле, слов не хватает, чтоб передать, какую муку я испытала при мысли, что государь нарочно притворяется спящим и слышит все любовные речи, все до единого словечки, которые говорил мне министр на той стороне тонкой перегородки! Я все время заливалась слезами, но министр был так пьян, что отпустил меня лишь под утро. Когда же я снова вернулась к государю и прилегла возле его постели, он, нисколько не понимая, что творится у меня на душе, показался мне даже более веселым и оживленным, чем всегда, и это было мне нестерпимо больно.

Днем мы должны были вернуться в столицу, но министр сказал, что танцовщицы еще здесь, потому что им жаль расставаться с государем, - "Побудьте еще хотя бы денек!"... Очередь устраивать пир была теперь за министром, и мы остались. Я горевала - что опять придется мне пережить? У меня не было здесь своей комнаты, я просто нашла местечко, чтоб отдохнуть, прилегла ненадолго, и тут мне принесли письмо. Сперва шли стихи:

"Образ твой, что в ночи
промелькнул мимолетным виденьем,
я не в силах забыть -
и в душе остался навеки
аромат рукавов летучий..."

Дальше министр писал: "Сегодня утром я испытываю неловкость. Уж не проснулся ли давеча государь, почивавший так близко от нас?.."

Я ответила:

"Ах, быть может, и впрямь это был только сон мимолетный? Кто бы видел теперь рукава мои, что пропитались утаенных слез росной влагой!"
Государь уже несколько раз присылал за мной - пришлось пойти. Как видно, он почувствовал, что я страдаю из-за того, что случилось минувшей ночью, потому что казался оживленней и веселее, чем обычно, но мне это было еще обиднее.

Снова начался пир, но сегодня, пока еще не слишком стемнело, государя пригласили на прогулку на лодках, и он поехал в Фусими. Когда сгустилась ночь, позвали рыбаков, искусных в приручении бакланов, к корме августейшего судна привязали лодку с бакланами и показали государю, как ловят рыбу с помощью птиц. Рыбаков было трое, государь пожаловал им одежду со своего плеча. После возвращения снова началось угощение, пошло в ход сакэ, и государь опять напился допьяна. Ближе к рассвету министр снова прокрался к опочивальне.

- Сколько ночей вам приходится ночевать в чужом, непривычном месте... - послышались его речи, - наверное, вам очень тоскливо... Да и вообще, здесь, в Фусими, местность очень унылая, наверное, вам никак не уснуть... Прошу вас, зажгите в моей спальне огонь, а то досаждают какие-то противные мошки... - Мне было отвратительно слышать это, но государь опять сказал:

- Ну, что ж ты? Почему не идешь? - И эти его слова причинили мне нестерпимую боль.

- Вы уж простите меня, старика, за мою страсть! - без всякого смущения говорил министр чуть ли не возле самого изголовья государя. - Наверное, вам противно смотреть, как я схожу с ума от любви... Но в прежние времена тоже случалось, что такой союз приводил к долгому покровительству... - Мне было больно и горько слушать эти слова, но что я могла поделать? А государь, по-прежнему в самом благодушном расположении духа, сказал:

- Мне тоже очень тоскливо лежать здесь одному, так что располагайтесь поближе...- И так же, как прошлой ночью, мне снова пришлось лечь с министром в соседнем помещении, отделенном от спальни государя всего лишь тонкой перегородкой.

На следующее утро отъезд назначили еще затемно, так что шум и суета начались очень рано, и я рассталась с министром, не сохранив от этой встречи ничего, кроме самых горьких воспоминаний. Я села позади государя в его карету; в той же карете ехал и дайнагон Санэканэ Сайондзи. Наконец показалась столица; до моста Киёмидзу все кареты ехали друг за дружкой, но от Кёгоку поезд государя свернул к северу, а кареты министра и остальных - на запад, и тут - я сама не могла бы сказать, почему? - мне стало грустно расставаться с министром. Эта грусть показалась неожиданной мне самой, и я с удивлением спрашивала себя, когда и как могла произойти такая перемена в моей душе?


Примечания:

[1] Праздник мальвы. - В четвертую луну синтоистский храм Камо в столице устраивал пышный праздник. Это было одно из самых излюбленных зрелищ, собиравшее многочисленных зрителей. В этот день повсюду можно было видеть цветы китайской мальвы, которыми украшали кареты, одежду и т. д. Центральным моментом празднества было торжественное шествие из дворца в храм. Для знати сооружались специальные помосты, с которых можно было наблюдать шествие; придворные дамы присутствовали, не выходя из карет.

[2] Царствующий император Го-Уда (1267-1324; годы правления 1274-1287 гг.) - сын императора Камэямы.

[3] ...в Трех мирах... - то есть в прошедшем, настоящем и будущем.

[4] "Повесть о Сумиёси" - роман из придворной жизни, переработанный в начале XIII в. на основе более древнего оригинала, ныне утраченного.

[5] "...прорастает древо Печали..." - Цитата из стихотворения знаменитой поэтессы X в. Идзуми Сикибу (поэтическая антология "Слова - цветы" ("Сика-сю"), 1183), раздел "Разные песни", ч. I).

[6] Священное Зерцало - атрибут богини Аматэрасу. Нередко слова "священное Зерцало" заменяют упоминание самой богини, чтобы лишний раз не произносить "священное имя" всуе.

[7] Гора Пэнлай - одна из трех волшебных гор в океане, где, по даосским поверьям, обитают бессмертные.

[8] Семейство Кого вело свое происхождение от рода Мураками-Гэндзи, а те, в свою очередь, считали себя потомками императора Мураками (926- 967). Фамилию Кого получил дед Нидзё по отцовской линии, Главный министр Масамицу Кого.

[9] "Сирабёси" - профессиональные исполнительницы песен и плясок; выступали в мужском наряде.

[10] Фудо (санскр. Акала) - один из Пяти пресветлых богов - защитников буддизма, индуистское божество, включенное буддизмом в свой пантеон. Грозный бог Фудо, способный устрашить любого врага святого учения (буддизма) изображается на фоне языков пламени.